загрузка...
 
XVI. Георгики.
Повернутись до змісту

XVI. Георгики.

Ответ Антония Октавиану.— Постройка флота Агриппой.— Свидание и соглашение в Таренте.— Медленные изменения в Италии.— Возвращение к старым традициям.— De re rustica Варрона.— Основные идеи и противоречия этой книги.— Вилла и имение по Варрону.— Георгики.

27 ноября того же 38 года Вентиднй вошел в Рим под аплодисменты народа и отпраздновал свой триумф над парфянами. Некоторое время спустя (точной даты мы, к сожалению, не знаем) из Греции вернулся Меценат, а из Галлии Агриппа. Октавиан собирался устроить триумф Агриппе — в противовес триумфу Вентидия и показать, что одерживать победы умеют не только генералы Антония. Но Агриппа понимал, что триумф, декретированный по желанию Октавиана за сравнительно незначительные победы, одержанные в Галлии, покажется жалким по сравнению с триумфом Вентидия, декретированным громким голосом общественного мнения после блестящей победы при Гиндаре; быть может, он боялся также зависти Октавиана и утверждал, что не желает триумфа ввиду недавнего поражения при Скилле. Предстояли гораздо более важные заботы. Мы не имеем прямых сведений о том, какой ответ Октавиану привез Меценат, но последующие события заставляют нас думать, что приблизительно он был следующий: Антоний объявлял, что готов помочь Октавиану в войне с Помпеем и уступить ему часть своего флота, но взамен требовал, как кажется, значительного контингента солдат для завоевания Парфии, и не новобранцев, которых он сам мог набрать в Италии без согласия Октавиана, а солдат, привыкших уже к войне в армии его товарища. Антоний намеревался на следующий год (37 год до P. X.) начать парфянскую войну, но так как часть его армии осаждала Иерусалим, флот для завоевания Парфии был бесполезен, а недостаток в деньгах давал себя знать, то он предложил этот обмен для сокращения расходов по флоту. Что же касается продления триумвирата, то вопрос об этом он откладывал до весны, до своего приезда в Италию для совершения обмена, и это было новым средством принудить Октавиана занять примирительную позицию. Действительно, если бы продление триумвирата не было осуществлено до конца года, то Октавиану, раз он не желал возвратиться к частной жизни или нарушить закон, пришлось бы первого января 37 года уехать из Рима, ибо основной принцип конституционного римского права гласил, что всякий военачальник сохраняет свое командование после своего срока до тех пор, пока не будет назначен и не явится ему на смену преемник, но при этом военачальник должен был находиться вне городской черты (pomoerium). Триумвиры поэтому сохраняли свою власть (imperium) над армиями и провинциями, т. е. существенную часть своего могущества, вплоть до назначения их преемников, но при условии, что будут находиться вне Рима. Это условие было безразлично для Лепида и Антония, находившихся в Африке и Греции, но очень неприятно для Октавиана, управлявшего Италией.

Короче говоря, Антоний хотел возместить войсками своего товарища часть вероятных потерь в парфянской кампании, из которой он надеялся извлечь славу и могущество для себя одного. Естественно, что предложения Антония были предметом обсуждений и спора для Октавиана и его друзей. Нужно ли было уступить или сопротивляться? И как поступить в последнем случае, не рискуя вызвать гражданскую войну? По совету, вероятно, Агриппы и Мецената Октавиан решил немедленно строить новый флот, не отступая перед необходимостью обременить собственников новыми денежными налогами и новыми поставками рабов, чтобы, когда Антоний явится весной, быть в состоянии ответить ему, что не нуждается более в его кораблях, и, таким образом, путем торга сделать предлагаемый обмен менее тяжелым. Постройка нового флота была возложена на Агриппу, бывшего человеком деятельным и состоятельным. Он немедленно отправился в Неаполь, набрал рабочих, заставил солдат взяться за кирки и лопаты, решив вырыть между Путеолами и Мизенским мысом канал, соединявший Авернское озеро с Лукринским, и превратить узкую полосу земли, отделявшую Лукринское озеро от моря, в мол с проходами. В начале 37 года берега прекрасного Путеолинского залива были полны землекопами, каменщиками, кузнецами, конопатчиками, работавшими над строительством гавани и флота.

Однако в конце 38 года Октавиан выехал из померия, и с 1 января 37 года, по окончании власти триумвиров, Рим снова стал управляться уже назначенными древними республиканскими магистратами, число которых возросло в последние годы. Было назначено не только большое число преторов, но и необычайное число квесторов. Но так как Октавиан мог начать войну с Секстом Помпеем только с согласия Антония, то он ничего не предпринимал до мая, т. е. до того времени, когда Антоний с тремястами кораблей прибыл в Тарент для завершения предполагаемого обмена. Октавиана, однако, не было там, и он не подавал о себе никаких известий. Антоний был вынужден рассылать повсюду вестников разыскивать его, добиваясь от него ответа, ожидать которого пришлось долго, ибо Октавиан вовсе не торопился с ответом. Наконец, пришел отрицательный ответ: Октавиан извещал, что не нуждается в его кораблях, так как приказал строить свой флот. Антоний был этим очень недоволен. Он ясно понимал, что это был ловкий ход для выторговывания более выгодных условий, но вместе с тем видел, что его парфянская кампания встречает новые затруднения. С другой стороны, он, несмотря на бессмысленность принятого Октавианом решения построить новый флот, в то время как его флот гнил бы в греческих водах, не мог прибегнуть к силе и начать новую гражданскую войну, чтобы заставить своего коллегу взять часть его кораблей. Итак, нужно было вооружиться терпением и другими средствами заставить Октавиана отказаться от своего притворства. Антоний, всегда находивший нужные ему средства, на этот раз воспользовался своей женой: он запугал тихую Октавию, угрожая начать войну с ее братом; этим он заставил ее вмешаться и отправил новое посольство, но Октавиан не спешил с ответом, так что Антоний был вынужден ждать его еще два месяца, июнь и июль. Наконец, вероятно, в августе, он решил отправиться в Тарент вместе с Агриппой и Меценатом. Октавия выехала ему навстречу; она умоляла Октавиана не делать ее, столь счастливую, несчастнейшей из женщин, начиная войну, в которой она потеряла бы брата или мужа; и брат уступил ей. Так, по крайней мере, думала наивная публика, привыкшая теперь видеть вмешательство женщин в политические дела. В действительности же Октавиан, Агриппа и Меценат понимали, что надо хотя бы отчасти пойти навстречу Антонию и произвести обмен, который, впрочем, не был совсем бесполезным, ибо, слишком раздражив триумвира, его можно было толкнуть на союз с Секстом и Лепидом. Эта необходимость сильнее, чем просьбы Октавии, сделала возможным соглашение в Таренте. Антоний высказал себя более умеренным в своих требованиях, и Октавиан принял их; было решено, что народу предложат закон о продлении триумвирата на пять лет, начиная с 1 января 37 года. Антоний уступал Октавиану 130 кораблей и взамен получал 21 000 солдат. Кроме того, было решено, что дочь Октавиана Юлия будет обручена со старшим сыном Антония, а дочь Антония и Октавии — с Домицием. Наконец, был аннулирован мизенский договор, и Антоний тотчас отбыл в Сирию, оставив в Таренте 130 кораблей.

Но этот мир не принес обществу той радости, какую вызвал мир в Брундизии. За манифестациями, беспорядками и волнениями 39 года последовали глухое недовольство и угрюмое безразличие. Когда прошло временное возбуждение, все впали в полное отчаяние: могущество триумвиров представлялось непоколебимым, на улучшение или изменение положения не было более никакой надежды; никто не подозревал, что сами триумвиры смотрят на свое положение как на неустойчивое и очень опасное. Поэтому политикой занимались только люди, домогавшиеся должностей. Однако за этим отчаянием и общим равнодушием скрывался принцип спасительного возрождения, первое робкое усилие нации после бурь революции приспособиться к новому порядку вещей и извечь из этого хаоса наибольшую выгоду, которую она извлекла из благосостояния счастливой эпохи Помпея и Цезаря. Таков вечный закон жизни, постоянным круговоротом изменяющий добро в зло и зло в добро. Постепенно благодаря терпеливым усилиям людей, каждый из которых старался обеспечить себе наибольшую долю счастья, все революционные бичи превращались в благодеяния: даже раздел земель и капиталов, произведенный революцией столь несправедливо и насильственно, начал обнаруживать свои спасительные результаты. Ветераны, получившие участки раздробленных крупных поместий, новые собственники, купившие по дешевой цене землю во время гражданских войн, и прежние землевладельцы, потерявшие часть своих владений,— все принялись за работу под влиянием экономического кризиса; их растущие потребности, приходившиеся на них налоги, желание возместить, насколько возможно, нанесенные им потери были побуждениями, которые завершили перемену, начатую столетием раньше, и превратили старый грубый способ ведения сельского хозяйства в новый, более научный, с применением капитала, рабов и даже восточной агрономической науки.

Если не было недостатка в землях, то деньги стали редки с тех пор, как уже опустошенный гражданской войной римский мир был разделен Антонием на две части и Италия перестала получать хотя и уменьшившиеся азиатские подати. Но эта нехватка капитала была очень полезна в данный момент. Кредит в эпоху Цезаря был слишком доступен, что вызывало много зла: все им злоупотребляли, бросаясь в спекуляции и опасные предприятия и часто тратя больше необходимого, тогда как теперь, когда было почти невозможно получить взаймы деньги, лучше соразмеряли свои силы, старались извлечь наибольшую пользу из того, что имели, вносили в хозяйство и торговлю больше благоразумия и осторожности. Настрой общественного мнения также изменился. Как далеко была та эпоха, когда вся Италия приходила в экстаз от грандиозных завоеваний Цезаря и Красса или огромных трат Помпея! Та эпоха, когда быстрые обогащения, общественная и частная роскошь, бессовестное честолюбие, ужасающие долги, получение состояний путем грабежа или противозаконных махинаций были терпимы или даже вызывали восхищение в народе, который в ограблении мира изыскивал способы украсить свои города и сделать их приятными для всех свободных людей, живших рабским трудом и податями с побежденных! Теперь, напротив, среди ужаса, вызванного столькими опустошениями, этот зажиточный и образованный класс, в свою очередь подвергшийся во время революций тем насилиям, которым он так долго подвергал других, вспоминал о скромном начале Великой империи и оплакивал потерю добродетелей древней земледельческой эпохи, уничтоженных пороками торгового времени. После всех проявлений революционного духа традиция оказалась в почете; произошла реставрация древних нравов в частной жизни и домашнем хозяйстве, т. е. в тех областях, в которых народ, несмотря на революцию, еще оставался господином. Как некогда было модно кичиться роскошью, так теперь считалось хорошим тоном выставлять напоказ бедность и простоту. Меценату, предлагавшему Горацию стать политическим деятелем и домогаться магистратур, поэт отвечал в шестой сатире первой книги, хвастаясь, что его отцом был добрый и честный вольноотпущенник, объявляя, что он доволен своей бедностью и своими незнатными предками и не желает ничего другого. Возвратиться к земле, всеобщей, здоровой и плодородной матери, казалось всем истинной мудростью. Сам Саллюстий, предоставивший свое красноречие, перо и меч на службу Цезарю, т. е. партии, изо всех сил питавшей революционный дух торговой эпохи, основывал тогда свою философию истории на положении, что богатство, роскошь и удовольствия развращают нации, разрушая прочные добродетели сельской эпохи. Конфликты триумвиров, угроза новой гражданской войны и конфискаций сделались общими местами; повсюду — как в высших, так и в средних классах, в Риме, как и в мелких городах Италии, во дворце Мецената, как и в доме, отнятом ветераном Цезаря у законного владельца,— со страстью рассуждали о сельском хозяйстве, его новых методах и выгодах, которые они позволяют извлечь; повсюду искали книги, советы и руководства по этим вопросам. Римский сенатор Гней Тремеллий Скрофа, подобно многим другим больше занимавшийся в течение своей жизни обработкой своих полей, чем государственной деятельностью, в эти годы опубликовал трактат о сельском хозяйстве. Среди представителей класса профессиональных писателей, начавшего тогда формироваться из вольноотпущенников знатных фамилий и свободных людей среднего класса, не было недостатка в людях, которые, не будучи земледельцами, подражали примеру Скрофы и, перелистывая труды греческих писателей о сельском хозяйстве, составляли трактаты о нем, предназначенные и для опытных, и для начинающих земледельцев. Так поступил некто Гай Юлий Гигин, раб, которого Цезарь приобрел молодым, кажется, в Александрии, потом отпустил на свободу и оставил в наследство Октавиану. Гигин составил, вероятно в 37 году, книгу "De agriculture" и руководство к пчеловодству — первое, написанное по латыни. Жалкая компиляция ученого вольноотпущенника так хорошо отвечала потребности момента, что в том же году два выдающихся латинских ума принялись за составление: один — исчерпывающего труда по технике и экономике сельского хозяйства, а другой — большой поэмы» посвященной земледелию.

Спасшийся от проскрипций ценой потери части своего крупного состояния восьмидесятилетний Варрон предпринял в конце 37 года обобщение своего опыта земледельца и государственного деятеля» всех своих знаний и размышлений ученого и работника в одной из наиболее важных книг для истории древней Италии, несправедливо игнорируемой историками. Никто другой из писателей этой эпохи, чьи труды дошли до нас, даже сам Цицерон, не затратили столько усилий, как Варрон в своем диалоге "De re rustica", чтобы ориентироваться в событиях, разорявших тогда их страну. Находится Италия в состоянии прогресса или упадка? Следовало ли идти вперед с надеждой на лучшее будущее или вернуться назад? Варрон старается найти некую общую формулу, обнимающую все противоречия, вытекавшие в его эпоху из контраста между древними земледельческими традициями и торговым духом, проникшим даже в сельское хозяйство; из глухой и упорной борьбы между крупными собственниками латифундий, столь стесненными в последнее время, и буржуазией, всеми средствами, вплоть до революции и насилия, старавшейся разделить Италию на поместья средней величины (30—50 десятин), которые при обработке рабами могли бы доставить их владельцам все нужное для удовольствий, повинностей и представительства в муниципальной жизни многочисленных городов Италии. Варрон излагает то, что мы теперь назвали бы теорией прогресса; он не согласен с теми греческими философами и поэтами, которые рассматривали мировую историю как постепенный регресс от древнего золотого века. Он думает, что род человеческий изменяется и всегда идет к лучшему; что сначала питались естественными плодами земли, потом перешли к примитивной и еще варварской пастушеской жизни; что затем люди, рассеянные по пустынным полям, принялись их возделывать и что, наконец, они соединились в города, где развились и усовершенствовались искусства, ремесла, удовольствия, а также более утонченные и гибельные пороки. Он хочет с философской точки зрения изучить происходившее в его эпоху, которую он рассматривает как эпоху закономерного преобразования.

Но когда действующие лица диалога — все богатые собственники — рассматривают изолированно отдельные факты этого преобразования, они впадают в странные противоречия. То же случается и с самим Варроном, когда он говорит от своего имени во введении, или в диалоге. Тесть Варрона Гай Фунданий, всадник Агрий, откупщик Агразий вместе рассматривают карту Италии, нарисованную на стене храма богини Земли, и восклицают, что Италия — самая возделанная страна мира, что она почти вся покрыта огромными плодовыми садами. С другой стороны, Гней Тремеллий Скрофа более скромно констатирует, что в его время Италия лучше возделана, чем в предшествующие века. Однако далее Варрон повторяет пессимистические жалобы, столь частые в его эпоху, что люди слишком изнежились, предпочитают аплодировать актерам в городах, а не копать землю, и пренебрегают искусством Цереры, так что Италия не производит более, как некогда, всего нужного для ее существования и что Рим кормится хлебом, привезенным из отдаленных стран! Методы культуры изменились, но результаты первых опытов были столь различны, что действительно трудно было отличить случаи, где неуспех был вызван неопытностью земледельцев, от тех, где он зависел от непреодолимых препятствий. Поэтому Варрон, открыто не противореча, позволяет себе высказать очень распространенное тогда мнение, что нельзя с выгодой заниматься разведением винограда в Италии. Его собеседники по опыту знают, что богатый собственник может хорошо нажиться, разводя ослов для земледельцев, лошадей для колесниц, перевозок и армии; содержа большие стада овец и коз на пастбищах Южной Италии или Эпира, покупая в Галлии или Иллирии рабов для и поручая каждому из них пасти около восьмидесяти или ста голов под командой более опытного и образованного раба-начальника. Козью шерсть использовали в военных машинах, а шкуру — на бурдюки; овечью шерсть все более выгодно продавали, по мере того как в городах разрастался низший класс населения, которое не могло дома изготавливать для себя одежду из шерсти своих баранов. Но сам Варрон сохраняет еще кое-что из своей старой озлобленности италийских крестьян, боявшихся сто лет тому назад, что в известный момент их сгонят с отцовских полей, чтобы дать место овцам и козам: Он кое-где жалуется, что старые законы, ограничивавшие права пастбищ и численности стад, забыты. Верный великим римским традициям, Варрон ненавидит города и видит в них школы порока, праздности и роскоши; он хвалит суровую простоту сельской жизни, сохранявшей телесное здоровье без искусственных гимнастических упражнений, и нравственные добродетели без утомительных философских уроков; он сожалеет о том времени, когда знатные проводили почти круглый год в деревне и удерживали вокруг себя под своим покровительством немногочисленных свободных земледельцев, дышавших чистым воздухом полей вместо зачумленного воздуха переулков и перекрестков. И, однако, Варрон посвящает целую третью книгу доказательству того, какую выгоду могут извлекать сельские хозяева из пороков, оргий и разврата крупных городов вообще и Рима в частности. Он объясняет, какую выгоду может дать по-соседству с Римом, ввиду столь частых там общественных банкетов и общего стремления к роскоши, разведение дроздов, гусей, голубей, улиток, цыплят, павлинов, косуль, кабанов, вообще любых животных, мясом которых можно было разнообразить пищу из свиней, баранов и коз — единственных животных, которых обычно ели в то время, когда быки служили почти исключительно для работы. С какой тщательностью Варрон перечисляет и изучает все эти предметы дохода! Один из собеседников передает рассказ вольноотпущенника, управляющего одной из вилл Марка Сея возле Остии, ще разводят всевозможных животных для продажи их римским купцам, о том, что Сей получает за них в год 50 000 сестерциев. Варрон добавляет, что его тетка с материнской стороны, разводя дроздов в своем сабинском имении, расположенном в двадцати четырех милях по Via Salaria, получила за один год 60 000 сестерциев, продав 5000 дроздов по средней цене 12 сестерциев за штуку, в то время как благоустроенное поместье самого Варрона в Реате, занимающее 200 югеров, приносит в год всего 30 000 сестерциев. Первый собеседник снова вмешивается и рассказывает, еще раз ссылаясь на пример Марка Сея, что стадо из ста павлинов, для надзора за которыми достаточно одного образованного управляющего (procurator) из рабов или вольноотпущенников, может принести до 40 000 сестерциев в год за счет одной лишь продажи яиц и цыплят. Собеседники высказывают удивление и зависть, и старый писатель забывает свои суровые теории, чтобы с вдумчивым старанием преподать им лучшее средство — ловить эту обильную прибыль в мутной воде городской роскоши и пороков.

Следует ли поэтому заключить, как делали многие историки, что восхищение простотой прежних поколений, выражаемое Варроном и большинством его современников, было только наивным анахронизмом? Я не думаю этого. Несмотря на многочисленные и глубокие причины, изменившие старые нравы, эти добродетели в несколько иных и менее грубых формах, чем ранее, были еще необходимы классу средних италийских собственников. Варрон очень хорошо видел конечную причину затруднений, в которых бился этот класс. В прошлые века, когда отец семейства, поддерживаемый богатыми покровителями, использовал для обработки поля только свои руки и руки своих детей, многочисленные фамилии могли жить достаточно хорошо на мелких участках земли при условии, если много работали и умели довольствоваться малым; подобным же образом и большие поместья, обрабатываемые рабами, могли давать собственнику некоторый денежный доход, если земля была плодородна, а рабы дешевы. Но средняя собственность, обрабатываемая рабами, если хозяин надеялся прожить в приятном довольстве, не затрачивая своего труда, приносила убытки по причине, которую предвидел уже Варрон и которую раскрыла сто лет тому назад политическая экономия; этой причиной была большая стоимость рабского труда, легко поглощающего все доходы с небольшого имения. Варрон действительно цитирует расчет Катона, согласно которому оливковая плантация в 240 югеров нуждается в тринадцати работниках: управляющий и его жена, пять рабочих, три пахаря, один погонщик ослов, один свинопас и один пастух, а для виноградника в 100 югеров нужны: управляющий с женой, десять рабочих, один пахарь, один свинопас и один погонщик ослов — всего пятнадцать человек. Однако с полным правом надо заметить, что эти расчеты относятся к имениям определенного размера и что для более мелких имений расход соответственно увеличивался, ибо всегда нужны были управляющий и его жена и не всегда можно было уменьшать число рабов пропорционально размеру имения. Таким образом, рабский труд был тем дороже, чем меньше было имение. Варрон, кроме того, отмечает другую невыгодную эксплуатацию рабов, от которой средняя собственность должна была страдать гораздо сильнее, чем более крупная: это болезни и смерть рабов. Потеря одного раба могла иногда поглотить доход целого года, если земли было немного. Он отмечает и трудности приобретения орудий, необходимых для обработки. Некогда большинство этих орудий изготовлялось дома кем-нибудь из членов фамилии; однако Варрон хорошо видел, что это становится трудным, если вместо своих детей изготовлением орудий занимать рабов, потому что они были способны исполнять только какую-нибудь одну работу и в имении для различных работ нужно было иметь большое число рабов-ремесленников, специалистов по отдельным ремеслам. Но содержание стольких рабов, риск их смерти и болезни были слишком тяжелы для имения средних размеров. Варрон поэтому советует покупать землю вблизи какого-либо города, где можно найти свободных ремесленников, или возле крупных поместий, населенных многочисленными фамилиями рабов-специалистов, чтобы быть в состоянии нанять одного из них для нужной работы и только на необходимое время. Наконец, он советует нанимать как можно больше свободных рабочих, особенно для вредных или временных работ вроде жатвы и сбора винограда; он хочет, чтобы во главе домочадцев ставили в качестве управляющего ловкого, опытного и верного раба, без чего имение приносило бы убыток, а не доход; он рекомендует прежде всего простоту и экономию, советует следовать в управлении имениями не новомодным примерам, а вековой традиции, остерегаться безумия вельмож и при постройке фермы подражать не Лукуллу, а старым римлянам, без чего все доходы будут уходить для уплаты процентов на капитал, необходимый для этих сооружений. Он с полным основанием восстает против бездумной расточительности, на его глазах распространившейся по Италии в эпоху Цезаря, и понимает, хотя и не ясно, что буржуазия из зажиточных собственников может вынести значительные издержки рабского труда только на исключительно плодородной земле и что ей нужно еще быть в состоянии продавать продукты по хорошей цене, проявлять благоразумие в своих издержках и покупать в городах орудия, необходимые для эксплуатации земли. Во времена Цезаря внезапный подъем цен, вызванный привезенной добычей, доступностью кредита, общей расточительностью, создал кажущийся золотой век, который был недолгим. Теперь следовало стать благоразумнее, уравновесить расходы и доходы, стоимость добытых продуктов и издержки обработки, вернуться, наконец, к некоторым очень мудрым принципам старой домашней экономии, которыми слишком пренебрегали предшествующие поколения.

Вергилий, будучи поэтом, естественно, не думал писать такой же ученый сельскохозяйственный трактат. Достойно удивления, что после десяти буколик он в 37 году принялся за сочинение георгик, произведения весьма отличного по форме и содержанию, но нужно вспомнить, что в это время писали или издавали свои трактаты Тремеллий, Гигин и Варрон. Поэт темой для своего нового произведения выбрал сельское хозяйство — сюжет, наиболее занимавший тогда умы; в этом им руководили не столько советы Мецената, сколько собственное желание славы и артистический инстинкт, естественно направленный на то, что занимало общество. Жизненность литературы зависела не только от покровительства нескольких аристократических домов, но также от успеха и славы у широкой публики: вельможи серьезно восхищались только уже приобретшими популярность писателями. Впрочем, поэма о сельском хозяйстве вполне подходила Вергилию, который был сыном земледельца, провел свое детство в деревне, глубоко чувствовал красоту пейзажа и в то же время был поэтом и философом, исповедовавшим учение Эпикура. Поэт и земледелец, изучавший теории греческих агрономов и видевший, как его отец обрабатывал землю, он имел необходимую подготовку для написания серьезной книги о сельском хозяйстве и достаточно поэтического таланта, чтобы не сделать из своей поэмы сухое перечисление наставлений, а создать произведение, полное жизни и красок. Он развертывает свои наставления в ряде восхитительных картин сельской жизни, поэтизирует эту жизнь, представляя тяжелый труд земледельцев на бесконечном фоне жизни Вселенной, которую привык созерцать в философских школах, где он идеализировал добродетели и счастье сельской жизни, стремление к которой было тогда так модно. Георгики — не холодное подражание греческим поэмам, сделанное ученым без любви и знания земледелия, а национальная поэма, прославляющая то возрождение сельского хозяйства в Италии, которое было великим прогрессом, совершившимся за полтораста лет, протекших со времени смерти Гракхов. Вергилий нашел поэтические краски, чтобы воспеть то великое дело, противоречия и затруднения которого старался показать в качестве агронома и экономиста Варрон. Он сложил в своей поэме бессмертный гимн плугу — орудию, которым вместе с мечом римляне завоевали Италию.

 



загрузка...