загрузка...
 
XVIII. Парфянская кампания.
Повернутись до змісту

XVIII. Парфянская кампания.

Антоний со своей армией выступает из Сирии в Малую Азию.— Начало войны между Секстом Помпеем и Октавианом.— Лепид расстраивает планы Октавиана.— Искусная стратегия Секста Помпея.— Октавиан окружен в Тавромении.— Отступление Корнифиция.— Окончательное поражение и бегство Секста Помпея.— Трудности Парфянской войны.— Антоний вынужден отступить.— Причины неудачи Антония.

Антоний был единственным триумвиром, который еще отваживался замышлять и выполнять великие предприятия. В марте 36 года со своей армией и Клеопатрой он двинулся к Зевгме; здесь он оставил царицу под тем предлогом, что намеревается форсировать реку по переходу, который охранялся; несколько легионов он, возможно, оставил также на Евфрате и с десятью легионами и 10 000 всадников в середине апреля двинулся в поход. Ему предстояло пройти около тысячи девятисот километров, на что требовалось пять месяцев. Перевалив через Тавр, он в первых числах мая прибыл в Мелитену и направился в Саталу, куда прибыл в первых числах июня; отсюда он предпринял длинный переход к Эрзурумскому плоскогорью, где в июне нашел уже собранной всю свою великую армию: шесть вернувшихся с Кавказа легионов Канидия, нового царя Понта Полемона, армянского царя Артабаза (или Артавазда), прибывшего к нему навстречу с частью своего войска (6000 всадников и 7000 пехоты), мелкие восточные контин- генты, большой осадный парк, весь обозный персонал и вьючных животных. Остальное армянское войско, вероятно, было уже на границе царства и готовилось вступить в Мидию. В шестнадцати легионах насчитывалось около 50 000 человек, к которым следует прибавить кавалерию Антония, союзные контингенты, доходившие до 30 000 человек, войска армянского царя, насчитывавшие 16 000 всадников,— всего около 100 000 человек, т. е. одну из наиболее крупных армий древности. Прежде чем начать кампанию, Антоний сделал смотр всей своей армии, потом окончательно выступил в поход к границе Мидии в сопровождении блестящего генерального штаба из знатных римлян, в числе которых были Домиций Агенобарб и Квинтий Деллий, прежний офицер Кассия, перешедший на службу к Антонию.

В этот момент правительство триумвиров в борьбе с общественным мнением вновь обрело в Италии почву, потерянную в 39 году. Октавиан возобновил войну против Секста Помпея, не встретив, как опасался, со стороны Италии никакой попытки к противодействию. Старательно разработанный план был в точности выполнен: в один и тот же день, 1 июля 36 года, Лепид отплыл из Африки с семьюдесятью военными кораблями, двенадцатью легионами и 5000 нумидийских всадников, погруженных на тысячу транспортных судов; Тавр покинул Тарент с 200 кораблей, а Октавиан с Агриппой отплыли из Путеол с остальным флотом, совершив на адмиральском корабле торжественное возлияние Нептуну и богам ветров и тихой погоды, заклиная их помочь ему отомстить за его отца. Но Нептун упорно покровительствовал сыну Помпея и тотчас расстроил выполнение столь хорошо разработанного плана, наслав сильный ветер и страшную грозу. Тавр после тщетных попыток плыть против ветра был вынужден возвратиться в Тарент. Октавиан, попытавшийся продолжать путь, потерял у мыса Палинура двадцать шесть больших кораблей и большое число легких судов и должен был укрыться на рейде. Один Лепид, потеряв несколько судов, к концу третьего дня прибыл к Сицилии, но 4 июля, намереваясь высадиться в Лилибее (совр. Marsala), обнаружил, что один находится перед неприятелем. Во всяком случае, ему удалось высадиться беспрепятственно. Секст, имевший только восемь легионов и около двухсот кораблей, не мог одновременно оказать сопротивление нападению с трех сторон; он послал войска в Пантелларию и к Эгадским островам, укрепил многие береговые пункты и оставил один легион в Лилибее, но самые значительные свои силы собрал в треугольнике, образованном Милами (совр. Milazzo), мысом Фаро и Мессиной, где находился весь его флот против Октавиана, который должен был напасть на него с этой стороны и который был лучше всех вооруженным и самым страшным его противником. Если бы ему удалось победить Октавиана, ему нетрудно было бы прийти к соглашению с Лепидом. Последний поэтому легко оттеснил из Лилибея находившийся там легион. Но немедленно после высадки Лепид также должен был остановиться. Секст Помпей, получив известие о случившемся с Октавианом, послал некоего Папия с частью флота против Лепида; и поскольку Папий не прибыл вовремя для того, чтобы помешать высадке Лепида, то он мог еще встретить четыре последних, позднее прибывших, легиона Лепида, уничтожить в кровопролитном сражении два из них и потопить большое число транспортных судов, нагруженных провиантом и военными припасами. Устрашенной этой атакой с тыла и извещенный о случившемся с Тавром и Октавианом, Лепид заперся в Лилибее.

Таким образом, через несколько дней после шумного начала военных действий все было снова спокойно и как бы мирно. Секст не смел воспользоваться удобным моментом для нападения на Октавиана, полагая свои силы слишком незначительными для того, чтобы подвергаться риску, хотя успех мог изменить положение дел; он предпочитал выжидать, предполагая, что понесенные Октавианом потери были очень значительны, и надеясь, что он возобновит кампанию только на следующий год. А сколько перемен могло произойти в течение года! Поэтому он остался наготове в Мессине. В то же самое время Статилий Тавр не оставлял Тарента; Октавиан и Агриппа ремонтировали свой флот возле мыса Палинура, а Лепид ждал в Лилибее, ничего не предпринимая, когда его союзники будут готовы снова выйти в море. Но Секст ошибался, надеясь, что Нептун даст ему выиграть целый год. Октавиан понимал, что, отложив на год войну, столь торжественно возвещенную, он сделает смешной всю свою кампанию. Италия, до сих пор индифферентная, снова начала волноваться, когда узнала, что большая экспедиция, столь тщательно подготовленная, не удалась в самом начале; в Риме произошли крупные демонстрации против Октавиана и начались беспорядки. Поэтому нужно было покончить с войной в этом же году. С помощью Агриппы Октавиан постарался, насколько было возможно, ликвидировать последствия аварии флота; он послал в Тарент спасшихся с потонувших кораблей матросов, чтобы сформировать команды на двадцати восьми кораблях Антония, стоявших на приколе в порту; он отправил Мецената в Рим для восстановления порядка, предписал Лепиду идти по дороге, ведущей из Лилибея в Мессину вдоль южного берега острова и проходившей через Агригент (Agrigentum), Катану и Тавромений, где ему следовало остановиться, ожидая высадки войск, которые должны были прибыть туда морем из Тарента. Сам он вместе с Агриппой предполагал овладеть Липарскими островами, Милами (совр. Milazzo) и Тиндаридой, чтобы быть в состоянии высадить на северном берегу Сицилии вторую армию и запереть Секста Помпея на крайней северной оконечности острова. Во время этих приготовлений Менодор прибыл с несколькими кораблями снова предложить Октавиану свои услуги, чтобы отомстить за вполне законное недоверие Секста, который в экспедиции против Лепида предпочел ему неизвестного Папия. Октавиан оказал ему хороший прием, но не дал никакого ответственного поста -  единственное наказание, которому подвергся этот вольноотпущенник за свою троекратную измену в государстве, где неумолимая строгость по отношению к неблагодарным вольноотпущенникам в течение столетий рассматривалась как социальная обязанность высших классов. Одного этого факта достаточно, чтобы показать, как ослабли дисциплина и авторитет во время гражданских войн. Двумя столетиями ранее подобная снисходительность показалась бы преступлением или безумием.

В конце июля Октавиан снова отплыл со своими кое-как отремонтированными кораблями; Тавр только что бросил якорь в Скилакийском заливе, и войска сконцентрировались на южной оконечности Италии. Эти согласованные действия, однако, еще раз были расстроены, на этот раз не ветром и морем, а недобросовестностью Лепида. Раздраженный тем малым вниманием, которое оказывали ему его товарищи, он особенно был недоволен Октавианом, который, будучи моложе его, высокомерно обращался с ним; поэтому он вознамерился доказать им свое равноправие и свою независимость. Он направился к Мессине, но, вместо того чтобы следовать указанной Октавианом дорогой, двинулся по другому пути — вдоль северного берега острова через Дрепан (совр. Trapani), Парфеник (совр. Раг- tinico), Панорм (совр. Palermo) и Кефаледий (совр. Cefalu). Намеченный план становился, таким образом, невыполнимым. Прибыв в Вибон (совр. Bivona), Октавиан был вынужден выработать новый. Агриппе надлежало одному сделать то, что они намеревались сделать сообща, именно: занять Липарские острова и отвлечь неприятельский флот от Мил к Тавромению, мешая таким образом Сексту защищать берег далее Тавромения. Когда вследствие этого море оказалось бы свободным, Октавиан должен был высадиться в Тавромении с пятью или шестью легионами (мы не знаем точно их числа), находившимися на берегу Скилакийского залива, и предпринять нападение на Мессину, которое ранее он хотел поручить Лепиду и Мессале.

Этот план был превосходен, но его выполнение требовало большой энергии, быстроты и присутствия духа у Октавиана и Агриппы. Секст был в Мессине с главной частью своего флота, Демохар — в Милах с тридцатью кораблями. Октавиан отправился в Скиллетий и принял начальствование над флотом, в то время как Агриппа легко овладел Липарскими островами и, чтобы воспрепятствовать Сексту развернуть фронт в другую сторону, принялся беспокоить неприятеля рекогносцировками, ложными атаками и набегами. Наконец, однажды утром он отплыл с половиной своего флота от острова Фермессы (совр. Vulcano), рассчитывая захватить Демохара в водах Мил. Но к своему великому изумлению он узнал, что Демохар уже получил подкрепление сперва из 40, а затем из 70 кораблей под начальством самого Секста. Секст, следовательно, покинул Мессину, тем самым добровольно совершив ту ошибку, к которой намеревался его принудить Агриппа. Видя это, последний тотчас отправил легкое судно к Октавиану сообщить ему, что Секст очистил Мессину. Он вызвал также остальной свой флот и, стремясь насколько возможно задержать неприятельского адмирала (чтобы дать Октавиану время для высадки), решительно напал на врага.

Корабли Агриппы, построенные специально для войны, почти все были тяжелыми, большими сооружениями, снабженными башнями и укрепленными могучими метательными орудиями; это были броненосцы той эпохи. Флот Секста, напротив, состоял из судов, соответствующих нашим крейсерам; почти все они были старыми торговыми судами, переделанными в военные, т.е. более короткими, менее защищенными и вооруженными, но более маневренными и быстрыми. Корабли Секста Помпея бросались поэтому через длинные весла неприятельских кораблей, пытались разбить у них рули и нападали на них спереди и сзади, в то время как корабли Агриппы старались захватить их абордажными крюками или потопить, засыпая каменным дождем.' Это была долгая борьба между силой и ловкостью. Вечером Секст Помпей, потерявший тридцать из своих судов, в полном порядке отступил к гавани Мил. Победа, таким образом, была сомнительной.

Но Октавиан, получивший известие от Агриппы, не сумел действовать с необходимой быстротой. В течение дня он погрузил на корабли три легиона в составе 1000 легковооруженных пехотинцев, 500 всадников и 2000 уже выслуживших срок ветеранов, которым обещали земли в Сицилии, и только вечером прибыл к Левкопетре (совр. Capo delFarmi); там он остановился в беспокойстве и нерешительности, как часто с ним случалось, когда нужно было выполнить обширный и хорошо разработанный план. Он колебался: продолжать ли ему путь к Тавромению и высадиться там ночью или дождаться следующего дня? Пока Октавиан думал у Левкопетры, Агриппу, потерявшего пять тяжелых кораблей, нисколько не успокоила странная тактика врага, так легко отдавшего ему Мессину. Он спрашивал себя, не готовит ли Секст ему ловушку, притворяясь побежденным; поэтому он решил немедленно его преследовать и не давать ему отдыха, даже если бы пришлось провести ночь на якоре в открытом море или продолжить начатую днем битву. К несчастью, приближенные отговорили его, сославшись на то, что люди слишком утомлены и что опасно проводить ночь в открытом море. Агриппа признал наконец справедливость этих доводов и вернулся к Фермессе с намерением на следующий день возвратиться, чтобы осадить Милы и Тиндариду и тем самым воспрепятствовать Сексту Помпею отступить. Возможно, Агриппа думал, что Октавиан уже высадил свои войска.

Агриппа был прав, проявив осторожность: Октавиан отложил высадку до следующего дня, а появление Секста Помпея в водах Мил, битва и его отступление были только маневром, чтобы заманить соперника в засаду. Секст стремился показать Октавиану, что он занят в другом месте, чтобы, едва тот высадится в Тавромении, внезапно напасть на него с флотом и армией и захватить его самого. Если Октавиан сойдет со сцены, рассчитывал Секст, то он, используя свою популярность, сможет вступить в

соглашение с Антонием и другими противниками. Он уже направил большие колонны пехоты и конницы в Тавромений и вечером после морской битвы отступил, притворяясь побежденным, но готовый на следующий день обрушиться на Октавиана в Тавромении в самый разгар высадки его войск. Ночью все произошло согласно желанию Секста. Агриппа позволил отговорить себя от своего первоначального правильного намерения; Октавиан, вероятно, уведомленный ночью о происшедшей морской битве, считал, что победа — на стороне Агриппы, и утром решил плыть к Тавромению, в то время как Агриппа должен был стараться овладеть Тиндаридой; посланные Секстом к Тавромению пехота и конница успели достичь окрестностей города и ожидали там высадки солдат Октавиана. Таким образом, после полудня, когда последние, высадившись, начали разбивать лагерь, они внезапно увидали, что в море показался флот Секста, а со всех сторон вокруг лагеря появились отряды его пехоты и конницы. Все сразу поняли, что попали в засаду, и, как всегда в подобных обстоятельствах, Октавиан потерял голову. Он ничего не сумел сделать для организации защиты и, вероятно, позволил бы перерезать всю свою армию, если бы враг был смелее, а день длиннее. К счастью, наступила ночь и положила конец смятению вокруг города, но она не принесла никакого решения робкому генералу. Считая себя окруженным, не зная, что случилось с Агриппой, видя, что Секст старается не столько уничтожить его армию, сколько овладеть лично им, он, вместо того чтобы сделать необходимые распоряжения для завтрашней битвы, думал лишь о своем спасении, хотя бы для этого пришлось бросить всю армию. Лишь этим можно объяснить его отчаянное решение дать на следующий день бой неприятельскому флоту, чтобы открыть путь своему бегству морем. Ночью, в то время как солдаты заканчивали работы в лагере, Октавиан передал командование армией офицеру по имени Корнифиций и приказал флоту готовиться поднять якоря. Перед рассветом, приказав поднять на своем корабле адмиральский флаг, он атаковал флот Секста. Последний был малочисленнее, но лучше управляем: нападение не имело успеха, и в бегство, напротив, обратился флот Октавиана. Шестьдесят кораблей было взято в плен, а прочие бежали врассыпную.

Октавиану, однако, удалось еще раз спастись; вечером он прибыл на корабле в небольшой уединенный залив, где его принял и оказал помощь Мессала, стороживший берега, и хотя ему снова пришлось потерпеть позорную неудачу в своих планах, все же ему удалось заставить и Секста потерпеть неудачу в его планах. Одна лишь смерть Октавиана могла спасти сына Помпея, которому суждено было пасть в регулярной войне несмотря на все ошибки его противников, ибо силы были слишком неравны. Агриппа за те два дня, когда Помпей сражался под Тавромением, овладел не Милами, а Тиндаридой' и начал на глазах помпеянцев переправу солдат в Сицилию, в то время как Лепид, правда, очень медленно, приближался к Тиндариде со своей армией, а Корнифиций, чтобы не умереть с голода в своем лагере возле Тавромения, смело двинулся по дороге в Милы, которые он считал во власти Агриппы. Октавиан скоро оправился от своего ужаса; он понял, что если Корнифицию удастся спастись, то его, Октавиана, неудача будет в значительной степени заглажена, и он послал Агриппе приказ высадить в Тиндариде вспомогательные войска для помощи Корнифицию. В течение четырех дней Корнифиций, не зная, что к нему стараются прийти на помощь, продвигался, страдая от недостатка съестных припасов, с ожесточением преследуемый неприятелем и беспрестанно сражаясь. На четвертый день, когда он думал, что ему приходит конец, он внезапно увидал, что враг пустился в бегство: это прибыли три легиона, посланные Агриппой под командой некоего Ларония, еще одного из тех незнатных лиц, которые в хаосе того времени быстро добивались самых высоких должностей.

Таким образом, если план Октавиана — нападение на Секста с двух сторон — потерпел неудачу, то, несмотря на это и ошибки, ему все же удалось высадить свою армию в Сицилии. Начиная с этого момента численный перевес стал иметь решающее значение. Ежедневно в Тиндариде высаживались новые солдаты, и армия увеличивалась. Секст Помпей, соединив все свои сухопутные силы, делал все что мог, чтобы воспрепятствовать высадке и операциям неприятеля. Но он скоро понял (особенно, когда Лепид со своей армией присоединился к войскам, высадившимся в Тиндариде), что таким образом он может только отдалить на несколько дней свое поражение, но не избежать его. Он смог бы воспрепятствовать этой непрерывной высадке легионов в Сицилии только в том случае, если бы ему удалось уничтожить или взять в плен неприятельский флот; поэтому он принял единственно правильное, но отчаянное решение: в последних числах августа  приблизительно со 180 кораблями он вышел в море, намереваясь возле Навлоха дать бой врагу, силы которого были гораздо более значительны и который был уверен в победе. Секст был побежден; 160 его кораблей были разбиты или взяты в плен, у него осталось их только 17, с ними он бежал в Мессину, а оттуда, захватив с собой дочь и свои сокровища, отплыл на Восток. Демохар погиб в битве, Аполлофан сдался. Таким образом, с большим трудом Октавиану удалось наконец бесславно победить Секста Помпея.

В то время как в Сицилии происходили эти битвы, Антоний, сделав смотр своим войскам на Эрзурумском плато, двинул их по двум дорогам к мидийской границе; осадные орудия, в том числе огромные машины, перевоз которых требовал неслыханных усилий, армянские и понтийские войска и два легиона под командованием Оппия Статиана двинулись по более легкой, но длинной дороге, проложенной вдоль долины Аракса; Антоний с остальной армией двинулся прямой, но более трудной дорогой. К концу июля он прибыл к границе Мидии. Последующие события доказывают нам, что Антонию следовало бы подождать там другой свой корпус, чтобы соединенными силами вторгнуться в неприятельскую страну, вместо того, чтобы тотчас идти на Фрааспу, столицу Мидии Атропатены, опередив на несколько дней свой осадный парк и арьергард. К этому, возможно, его побудили ложные известия, что мидийский и парфянский цари еще далеко и что, таким образом, ему легко будет захватить столицу врасплох; или же, озабоченный внутренним положением империи, он, по-видимому, хотел как можно скорее окончить войну, чтобы вернуться с победой. Как бы то ни было, он совершил тогда тяжкую ошибку. Правда, он, дошел до столицы в конце августа, не встретив врага, но если в мидийских горах парфянам нельзя было употребить в дело свою кавалерию, то, с другой стороны, им легко было спрятать там большую армию, чтобы подстеречь врага, который не мог доверять сведениям, передаваемым туземцами. Действительно, пока Антоний сооружал вокруг Фрааспы свои осадные линии, царь Фраат неожиданно появился с большим корпусом конницы и напал при Газаке на вторую армию, сопровождавшую осадный парк. Неясно, что произошло тогда. Вел ли армянский царь двойную игру, как делали столько раз в течение этих войн восточные цари? Была ли армия, кое-как собранная царем Понта, слишком слабой? Достоверно одно, что осадный парк был захвачен и уничтожен, что войска Оппия были разбиты и что Полемон был взят в плен; что касается армянского царя, то он или действительно был объят паникой, или притворился испуганным и возвратился в свою страну вместе с лучшей и привычной к тактике врагов частью кавалерии.

Антоний, однако, не пал духом; он решил продолжать осаду даже без осадных машин, надеясь вызвать на бой парфянскую армию, которая, вернувшись к Фрааспе, постоянно двигалась вокруг его траншей: всегда видимая, всегда беспокоящая и всегда неуловимая. Легион был могущественным орудием войны, подобным палице, но можно ли палицей перебить рой пчел? Антоний делал различные попытки вызвать врага на бой; однажды он даже удалился со всей своей конницей, десятью легионами и тремя преторианскими когортами на расстояние дневного перехода от своей армии; он собрал огромное количество съестных припасов, разграбил и сжег все окрестности; во время одной атаки он даже имитировал панический страх. Парфяне позволили обмануть себя, они напали на него, надеясь выиграть новую битву при Каррах, но как только заметили, что легионы держатся стойко и переходят в наступление, они повернули коней и бежали. Напрасно преследовала их римская инфантерия на расстоянии около десяти, а кавалерия — около тридцати километров: убить или захватить в плен удалось очень немногих. Приходилось вернуться к осаде в надежде, что, когда город будет доведен голодом до крайности, парфяне нападут на римские войска, чтобы освободить его. Прошел, однако, сентябрь; осажденные делали частые вылазки, доказывая этим свое мужество и то, что запасы провианта не иссякли; начинались октябрьские дожди и туманы, осадные операции становились все труднее вследствие нехватки материала. Так как окрестности были опустошены, приходилось посылать отряды фуражиров все дальше от армии. Находясь в постоянной тревоге, занятая тяжелыми работами, армия страдала от голода и усталости. Но Антоний крепился; он энергично поддерживал дисциплину, решив подвергнуть испытанию терпение врагов, которые были, правда, проворны и храбры, но не привыкли вести зимние кампании.

Если римская армия утомилась, то Фраат был в тревоге, видя, что дни идут, но Антоний не обнаруживает ни малейшего желания снять осаду. Наконец, не отваживаясь дать бой, Фраат прибег к вероломной хитрости, удавшейся в свое время Сурене, и начал распространять среди усталых легионов слух, что парфянский царь готов заключить с ними почетный мир, если Антоний не будет упорствовать и продолжать войну. Выходившие за фуражом отряды не встречали более вражеских банд, готовых броситься на них, а приближавшиеся к ним небольшие группы всадников были настроены дружественно; офицеры этих отрядов старались завязать с ними разговоры, уверяя, что парфяне желают мира. Известие о том, что враги хотят мира, распространилось среди усталых солдат, вызывая у них сильную радость; сам Антоний на мгновение заколебался. Не зная, можно ли доверять этим заявлениям, он приказал провести расследование, чтобы увериться, есть ли правда в этих слухах, и кончил тем, что предложил Фраату мир, если тот возвратит ему знамена и пленных Красса. Не будучи в состоянии завоевать Парфию и не желая вернуться в империю с пустыми руками, он требовал назад по крайней мере эти жалкие символы воинской чести! Но Фраат отказал ему и отвечал, что если Антоний удалится немедленно, то он согласен не беспокоить его на обратном пути, но что не может обещать ему болыпего. Город оказывал упорное сопротивление, солдаты были истощены, приближалась зима, и снабжение армии продовольствием становилось все труднее. Не согласившись на отступление, Антоний имел бы перед собой только две перспективы: или провести в лагере в снегу перед городом всю зиму, или предпринять какой- нибудь отважный шаг и при этом продолжать искать съестные припасы, убежища, поля битвы. Вокруг себя Антоний видел усталую и павшую духом армию; возможно, он думал также и об империи, требовавшей его присутствия и которую он должен был считать потерянной для себя при малейшей неудаче; во всяком случае, в последних числах октября он принял предложения Фраата и приказал отступать.

Но Фраат до конца хотел подражать вероломству Сурены, безжалостно преследуя врага во время его отступления, и это, может быть, удалось бы ему, если бы Антоний не догадался перед выступлением о намерениях врага. Он решил отправиться по другой дороге, а не по той, по которой шел в Мидию, и, пройти по еще более пересеченной и, следовательно, труднодоступной для кавалерии местности. Быть может, это та дорога, которая идет теперь через Тавриз и выходит к Араксу в Джульфе. Однако Фраат не отказался совсем от своего проекта и с третьего дня начал беспокоить римскую армию в ее опасном отступлении, продолжавшемся двадцать четыре дня. В этом опасном и затруднительном положении Антоний в последний раз проявил все свои качества великого вождя. Неутомимый, всегда готовый явиться туда, где его армию то с фронта, то с тыла атаковал неуловимый враг, умеющий ободрить солдат словом и примером, весело разделявший с ними все опасности и лишения, он так хорошо поддерживал бодрость в войске, что оно, истратив все припасы и питаясь временами кореньями и утоляя жажду гнилой водой, не только сопротивлялось постоянным нападениям, но и — что было гораздо труднее — заманчивым предложениям якобы мира, погубившим в свое время армию Красса. Тщетно враг обещал римской армии не беспокоить ее более, если она покинет безводную и утомительную дорогу, по которой шла в горах, и спустится на равнину, где воды было вдоволь. Глухая к этим ложным обещаниям, хорошо сплоченная, постоянно сражающаяся, осмеливавшаяся даже при своем отступлении время от времени бросаться на врага и контратаковать его римская армия перенесла на другой берег Аракса орлы своих легионов. За время экспедиции погибло двадцать тысяч легионариев и вспомогательных войск и четыре тысячи всадников. Антонию не удалось завоевать Мидию, но и Фраат не смог повторить резню при Каррах.

Антоний, помня еще уроки Цезаря, отправил в сенат отчет о своей экспедиции, в котором не преминул объявить, что все удалось великолепно. Он лгал, без сомнения, с той смелостью, к которой привыкли политики той эпохи; но справедливости ради следует сказать, что если Антоний составил тогда ложный отчет, то и суждения древних и современных авторов об этой экспедиции были слишком суровы. Антоний в действительности совершил только одну крупную ошибку, позволив Фраату овладеть осадным парком. Исключая это, следует признать, что стратегический план был грандиозен и прекрасен (и это неудивительно, так как его автором был Цезарь; что при его исполнении Антоний проявил храбрость; что он очень тщательно подготовил свою экспедицию и сумел затем с большей энергией руководить такой многочисленной армией. Он быстро и без остановок осуществил поистине гигантский поход, и ему удалось затем сохранить свою армию при отступлении на очень трудном обратном пути длиной приблизительно в 500 километров. Антонию, правда, не удалось овладеть Фрааспой и вовлечь парфянскую армию в битву, которую он выиграл бы; но удалось ли бы это другим и даже самому Цезарю? Если этого нельзя с достоверностью отрицать, то нельзя с уверенностью и утверждать. Разве Цезарь не потерпел неудачу в своей войне против Верцингеторига потому, что ему не удалось осадой принудить врага к битве? И не одержал ли он победу просто потому, в конце концов, что отдаться в его руки врага принудил не он, а политическое положение Галлии? Несомненно, что если Антоний и допустил ошибки, то все-таки основную причину неудачи надо искать в политическом положении Римской империи и в трудностях предприятия, которых нельзя было предвидеть заранее. Парфянская армия была гораздо сильнее всех других восточных армий, с которыми имели дело Лукулл и Помпей; отдаленность места действия еще более затрудняла предприятие; завоевание Парфии было поэтому событием, в корне отличным от завоевания Понта или Сирии. Рим не мог вести удачно такую экспедицию в том состоянии политического и социального беспорядка, в каком он тогда находился. Без сомнения, с большой вероятностью можно утверждать, что собранная Антонием армия — одна из наиболее крупных армий, поднятых на ноги Римом, — могла, по крайней мере при нормальных условиях, победоносно пройти через Парфию до ее столицы, если не полностью завоевать всю эту великую империю. Но не следует забывать, что Антоний начал это предприятие в условиях революции, с очень малым количеством денег и с армией, набранной для войны гражданской; патриотизм и дисциплина в такой армии не могли быть сильны. Положение Антония было противоположно положению, например, Бонапарта. Последний совершил государственный переворот после блестящих побед, одержанных за границей; Антоний же должен был искать побед для оправдания триумвирата, созданного после совершенного государственного переворота, и с армией, созданной во время этого переворота, деморализованной и лишенной патриотизма. Вероятно, он мог бы быть более удачливым, если бы у него было больше денег и времени; если бы он мог, оставив на этот год свои войска в Армении, завоевать Мидию весной следующего года и выждать год для вторжения в Парфию. Он потерпел неудачу, потому что ускорил ход событий, сперва при вторжении, а затем при отступлении; и он совершил эту ошибку не потому, что, как любили говорить древние, спешил вернуться к Клеопатре, а потому, что положение, созданное революцией и гражданскими войнами, заставляло его не только одержать победу но и сделать это немедленно. Властитель, не очень уверенный в своей власти, приобретенной революционным путем, лишенный надежных орудий господства, вынужденный одновременно заниматься и италийскими, и восточными делами, побуждаемый нуждой в деньгах к опасному браку с египетской царицей, Антоний не мог оставаться в Парфии три или четыре года, абсолютно необходимых для успешного выполнения такого сложного и трудного предприятия. Расходы слишком превышали его средства; солдаты — господа всего во время гражданской войны — с трудом мирились с такими долгими усилиями; никто не мог предвидеть, что могло произойти в империи во время столь долгого отсутствия. Поэтому не в недостатке стратегических способностей Антония надо искать главную причину его неуспеха, но в политических условиях римского мира. Программа Цезаря, может быть, еще способная к реализации в марте 44 года, была неспособна к ней через десять лет. Опустошения революции слишком ослабили могущество Рима.

 



загрузка...