загрузка...
 
Первые книги Ф. И. Буслаева и концепция мифологического периода
Повернутись до змісту

Первые книги Ф. И. Буслаева и концепция мифологического периода

Книга Буслаева «О преподавании отечественного языка» была написана им как методическое пособие для преподавателей гимназии в период, когда он сам служил старшим учителем 3-й Московской реальной гимназии. Она представляет собой яркое и незаурядное явление. Недавно книга была переиздана «в качестве учебного пособия для студентов педагогических вузов» и, надо думать, и в наше время в честью выполняет свое пред-назначение.

Буслаев разделил книгу на две части: в первой он изложил методику преподавания русского языка, во второй — «самый предмет» [Буслаев 1992, с. 25]. Особую роль в истории русского языкознания сыграл раздел второй части, скромно озаглавленный «Материалы для русской стилистики». А. А. Шахматов говорил в 1898 г.: «Со времени выхода этих «Материалов» прошло уже полстолетия. Но из всего написанного о русском языке я не читал ничего более интересного, более живого и талантливого...» [Шахматов 1898, с. 9]. К этому можно прибавить, что и сегодня «Материалы», да и вся книга Буслаева, читаются с неослабевающим интересом.

В своей книге Буслаев последовательно отстаивал тезис о том, что «язык есть выражение не только мыслительности народной, но и всего быта, нравов и поверий, страны и истории народа» ([Буслаев 1992, с. 340], см. также: [там же, с. 253, 270]). В «Материалах для русской стилистики» он обращал основное внимание на историю слов, выражающих мировоззрение народа в тесной связи с его жизненным укладом. История языка в изложении Буслаева знакомит нас с обычаями и нравами, мифологией и народной словесностью, языческой и христианской символикой.

Буслаев проводит историко-семантический и этимологический анализ слов и фразеологизмов, открывая их внутреннюю форму, которую отождествляет с исходным значением. Он прослеживает историю значений от санскрита к русскому и другим новоевропейским языкам, от «физического значения, ближайшего к живому впечатлению» к «нравственному значению» и отвлеченному понятию [Буслаев 1992, с. 273]. Буслаев отмечает, что «самым нижним, во глубине лежащим слоем языка надобно признать первобытный, роднящий нас с языками индоевропейскими, и мифологический, языческий» [там же, с. 270]. Например, выражение бить челом употребляется со значением «кланяться» и «одаривать», в глубине же его стоит языческое значение: «поклоняться богам»; поговорка как мертвою рукою обвести идет от суеверия: чтобы усыпить сторожей, воры обходили их кругом, неся с собой руку, отрезанную у мертвого [там же, с. 270]. В языческие времена «к значению чародея присоединялись понятия мудреца, поэта, правоведца, писца и чтеца», поэтому «слова баять, говорить, шептать, вещать означают ворожбу, чародейство, пророчество, обаяние, заговор, нашептыванье...» [там же, с. 274]. В слове дух (от глагола дуть) понятие переходит от «природы вещественной» к «природе духовной» [там же, с. 277]. Буслаев проделывает мастерский анализ слов вещь, мир, время, час, год, душа, жизнь, ум, рассудок, понятие, мысль, правда, истина, заблуждение, счастье, блаженство, судьба и др. А. И. Кирпичников имел полное основание написать о первой книге Буслаева: «Следы языческой старины в языках славянских до тех пор указывались неуверенно, бессистемно и как бы в виде курьезов, ничего не доказывающих; Буслаев ясно до наглядности отделил слой доисторический от христианского и указал твердую основу для уяснения русской народности, которая до тех пор была только темой для лирических восторгов или беспочвенных упражнений в диалектике» [Кирпичников 1898, с. 155].

Особый интерес представляет глава «Языческий взгляд на природу физическую. Языческая символика, мифология, поэзия, игры». Буслаев выписывает из старинных памятников описания затмений и иных небесных явлений, которым придавалось сверхъестественное значение, приводит примеры «живописных уподоблений», которые «по большей части имели в старину мифологический смысл», сравнивает названия «отреченных» книг типа «Чаровник», «Сносудец», «Воронограй», «Куроклик» с эпизодами из «Слова о полку Игореве», свидетельствующими о таинственном отношении человека к природе [Буслаев 1992, с. 314-325].

В книге «О преподавании отечественного языке» намечено противопоставление двух основных периодов в развитии языка и человеческого сознания, которое позднее сыграет важную роль в мифологической теории Буслаева. Говоря о древнейшей истории сложных слов в славянских языках, Буслаев различает языческий и христианский периоды. К первому он относит имена языческих богов и исконные славянские имена собственные, а ко второму — кальки с греческого типа «Богородица» или «Вседержитель» [там же, с. 221].

Обращаясь далее к категории рода и к проблеме олицетворения, Буслаев также говорит о двух периодах: «Как божества греческие, напр. Аполлон, Зевс, в древнейшем периоде были богами природы физической, солнца, неба, земли, а в последующем богами понятий духовных, искусств и наук, власти царской и т. п., так и слова в языке имеют два периода, древнейший вещественный и позднейший нравственный» [там же, с. 254]. Образование слов для отвлеченных понятий Буслаев относит к «позднейшему, более развитому периоду жизни народной»; тогда же появляются и «олицетворения предметов духовных», и поэтические аллегории [там же].

В главке об архаизмах Буслаев противопоставляет «старинный» и «новый» язык, причем связывает это противопоставление с различием «поэзии» и «прозы»: «Внутреннюю силу старинного языка можно уподобить острому зрению, чуткому слуху, обонянию дикаря, пастуха или охотника, безыскусственно обращающихся в простой природе. Зато новый язык яснее и определеннее. Поэзия проходит, проза (в обширном смысле принимаемая) более способствует нашим потребностям. Поэзия языка состоит в неувядаемой, яркой изобразительности, необходимом достоянии древнейшего периода. Собственно, тогда еще и не бывает прозы, ибо всякое слово возбуждало тогда поэтическое впечатление, всякое выражение было творческою попыткою» [там же, с. 301]. В духе своего времени Буслаев сближает друг с другом язык и мировоззрение народа, а также язык и мышление. Если в первом периоде в языке преобладают синкретические, образные значения, то во втором познание мира приобретает аналитический характер, период языкового творчества сменяется периодом разрушения языковых форм, слово перестает выражать непосредственное впечатление от явлений внешнего мира и становится знаком отвлеченного понятия. Вслед за Я. Гриммом Буслаев сближает «стадии» в образовании языка со «стадиями» в сложении народных верований и подчиняет историческое толкование слов и их внутренней формы представлению о целостном мировоззрении мифологической эпохи [Сорокин 1984, с. 231].

Концепция «мифологического периода» получила развитие в книге Буслаева «О влиянии христианства на славянский язык» (1848). Здесь Буслаев попытался с помощью языка и фольклора проникнуть в доисторическую эпоху народной жизни, при посредстве лингвистических методов раскрыть мировоззрение язычников, не доступное для историков, и проследить, как языческие представления постепенно сменились христианскими. «Это — ученая реставрация целого периода культуры народа, трудное восстановление по отдельным кусочкам старинной разбитой мозаики, предпринятое опытною рукою ученого археолога-художника» [Миллер В. 1898, с. 25-26].

Буслаев делит историю языка на два периода: мифологический и христианский и уточняет, что древнейший период истории языка является мифологическим по своему «внутреннему значению» и эпическим — «по способу воззрения» [Буслаев 1848, с. 6, 9]. В древнейшем периоде «мысль не могла еще во всей отвлеченности отрешиться от тех жизненных образов, от тех верований и наивных убеждений, которые собственно выражались словом»: «Потому слово, как верное выражение преданий и обрядов, событий и предметов, понималось в теснейшей связи с тем, что выражает: названием запечатлевалось верование или событие, и из названия вновь возникали сказание или миф; изобразительным воззрением слово живописало страсти и духовные способности человека и своей изобразительностью порождало веру в вещественное явление духовного» [там же, с. 8-9].

На многочисленных примерах Буслаев прослеживает переход «слова от значения наглядного к мифологическому, глубоко коренящемуся в нравах и обычаях народа» ([там же, с. 11], см. также: [там же, с. 89]). Например, впечатления света, сияния и блеска сопровождали верования, связанные с огнем, солнцем, молнией, русалками, вилами, эльфами, валькириями, огненными змеями, с фольклорно-мифологическим образом лебедя, с магическими свойствами золота и белого цвета [там же, с. 16-61]. «Есть какая-то движущая сила в языке, соответствующая силе суеверия, посредством которой слово древнейшее, имеющее смысл обыкновенный, переходя от поколения к поколению по разным странам и народам, теряет свое обыкновенное, простое значение и принимает мифологическое, соединяясь с поверьем» [там же, с. 62-63].

По мнению Буслаева, для эпохи образования языка характерно «согласие эпических представлений в языке с эпическими формами народной поэзии» [там же, с. 26]; «как эпический язык свои украшающие формы образует согласно с образованием языка, так и эпические предания в своих мифах выражают понятия и воззрения народа» [там же, с. 156]; «язык, в древнейшем периоде своего образования, уже и потому является неразлучным спутником народной эпической поэзии, что вместе с ней является сокровищницею верований и преданий, им запечатленных в памяти народа» [там же, с. 10].

В ранних сочинениях Буслаева тонкие наблюдения о внутренней форме и исторической судьбе слов и выражений русского языка прихотливым образом сочетаются с общими местами романтического языкознания. В явственном противоречии друг с другом находятся концепция развития языка и концепция его изначального совершенства, ибо язык как культурное достояние не вырождается, а, наоборот, обогащается с течением времени, применяясь к различным жизненным потребностям, и «доходит к нам сокровищницею всей прошедшей жизни нашей» [там же, с. 271]. Историки науки отмечают также у Буслаева несоответствие между представлением о необходимом историческом развитии языковых форм и представлением о субстанциональном тождестве языка народа с особыми исторически обусловленными формами его мировосприятия [Сорокин 1984, с. 234].

Существует также известное противоречие между исторической ограниченностью мифологической эпохи и непрекращающимся языковым творчеством. «Язык, пока живет в народе, никогда не утратит своей животворной силы; и всякое замечательное в литературе явление есть как бы новая попытка творчества в языке, есть возрождение той же самой силы, которая первоначально двинула язык к образованию» [Буслаев 1848, с. 8]. Позднее, Буслаев писал, что с течением времени «между фактами из истории языка и из истории народа постоянною преградою оказывается бессознательное, равнодушное употребление языка как пустого знака для выражения мысли. Впрочем, история языка признает важность одного обстоятельства, сильно ограничивающего это положение: врожденное сочувствие к родному слову, хотя и ослабленное веками и письменностью, доселе живо и сильно действует в устах простого народа» [Буслаев 18506, с. 49-50]. Так проясняется любопытная особенность мифологической эпохи: она продолжается до сих пор в языковом и фольклорном творчестве русских крестьян.

В книге «О влиянии христианства на славянский язык» Буслаев впервые дает собственное определение мифологии и высказывает идеи о связи религиозных верований и изобразительных возможностей языка: «Бессознательная, первобытная жизнь народа, выражаемая в языке, по преимуществу отличается наивным согласием природы духовной человека с силами природы физической. Свою собственную душу человек понимает первоначально не иначе, как в связи с явлениями мира внешнего: он догадывается о ней как о силе только по тем проявлениям творческой силы, какие замечает в окружающем его воздухе, в воде и в других вещественных элементах <...> Самая мифология есть не что иное, как народное сознание природы и духа, выразившееся в определенных образах, потому-то она так глубоко входит в образование языка как первоначального проявления сознания народного. Слово понимается каждым согласно с его образом мыслей, а народ, образуя язык, находится в периоде бессознательного обоготворения сил природы, следовательно, весь язык, прошедши этот период, удерживает в себе следы первоначального мышления. Изобразительность в наименовании духовных способностей произошла не от недостатка в словах и не от ограниченности самосознания, но от свежести воззрений на природу и от веры в тайное с нею общение человеческой души» [Буслаев 1848, с. 65-66].

Первобытные люди находились в гармонии и со своим народом, и со своим языком, и с окружающим миром, а последующее развитие человечества в самом общем виде предстает как все более нарастающее отчуждение человека от его языка, народа и природы. Посредством слова, верования и поэтического вымысла люди мифологического периода стремились укоренить себя в мире, утвердить свое место среди его стихий и явлений. Так, например, Буслаев отмечает, что «словами душа, дух человек роднил себя со всею окружающею природою, как бы для того, чтобы повсюду в природе чувствовать свое присутствие и быть в ее недрах, как в родной своей семье» [там же, с. 67]. В древности слово не было простым знаком, но активно воздействовало на природу, устанавливало живое общение с ней человека.

Образ «бессознательной, первобытной жизни народа», воссоздаваемый Буслаевым, отмечен чертами романтической ностальгии по прекрасному времени, когда человек сохранял «свежесть воззрений на природу» и «веру в тайное с нею общение человеческой души». Как отмечает Буслаев, «вместе с верою в чудеса природы мы потеряли к ней и ту искреннюю любовь, какую питали создатели нашего языка» [там же, с. 71]. Сам исследователь уже не верит в чудеса, но это не переполняет его гордостью за свои позитивные знания, а скорее наоборот, заставляет почувствовать свою ограниченность и удаленность от живительных родников, которые дали исток родному языку.

Во второй половине 1850-х гг. Буслаев фиксирует внимание на самом процессе перехода от мифологической эпохи к христианской и на проблеме промежуточных форм между язычеством и христианством, народной словесностью и книжной культурой. В рецензии на книгу А. Ф. Вельтмана он пишет о том, что «новая религия не мгновенно проникла в умы и медленно расходилась по отдаленным частям грубого, языческого населения. Потому эта эпоха не внешнего только, но и духовного водворения христианских идей, эта полная переработка всей нравственной жизни народа могла продолжаться целые столетия, составляющие в истории образованности время переходное от доисторического периода, когда составляются в народе древнейшие национальные основы, то есть язык и мифология, в связи с обычаями, преданиями и поверьями, к периоду выевшей нравственной, умственной и художественной деятельности, просветленной учением евангельским» [Буслаев 1857, с. 737].

Таким образом, вопрос об окончании мифологической эпохи получает конкретно-историческое звучание и связывается с другим — о времени водворения христианских идей в России. Между тем эта проблема не решается однозначно. В статье «Русская поэзия XVII века» Буслаев отмечал, что «важнейший двигатель старинной поэзии, эпическое чудесное, воспитанное чарованиями, приметами и другими суевериями, несмотря на все благочестивые усилия рассеять его, господствовало в народной поэзии XVI и XVII столетий» [Буслаев 1861а, т. 1, с. 507]. Впрочем, можно ли вообще считать, что христианские идеи когда-нибудь восторжествовали в России? В письме к С. С. Дудышкину от 12 февраля 1862 г. Буслаев отметил, что «православие старательно до сих пор удержало» мужика «на степени первобытного язычества» [Из переписки АН 1925, с. 12].

В речи «О народной поэзии в древнерусской литературе» Буслаев обосновывает идею о том, что «народная поэзия русская, восходя своими началами к эпохе доисторической», на протяжении многих столетий сосуществовала и взаимодействовала с «нашей древней письменностью, возникшей вследствие потребности водворить христианскую веру» [Буслаев 1990, с. 32]. Буслаев делает принципиальный вывод о том, что «безыскусственная поэзия каждого христианского народа проходит три заметные периода: мифологический, смешанный и собственно христианский". В среднем периоде, который характеризуется двоеверием, поэзия смешанная, или двоеверная, служит необходимым историческим переходом от мифологической к собственно христианской. Но так как в устной поэзии народной и доселе явственно присутствуют элементы мифологические, так как и доселе творческая фантазия русского и других христианских народов еще не достаточно очистилась от старой, языческой примеси, то под указанными мною тремя периодами скорее должно разуметь моменты в развитии народной поэзии, моменты, которые могут существовать одновременно, друг подле друга» [Буслаев 1990, с. 33].

С. Н. Азбелев справедливо отметил, что «эти три периода для Буслаева не столько хронологические, сколько стадиальные» [Азбелев 1991, с. 4]. А. И. Баландин в установлении трех сменяющих друг друга периодов увидел «динамизм мифологической теории

Буслаева» [Баландин 1988а, с. 135]. Действительно, метод Буслаева заключается в том, чтобы проследить историческое развитие слова, представления или эпической формы на протяжении двух или трех периодов в развитии языка, мифологии или народного эпоса. Так, например, в эпосоведческих исследованиях он описывает, как теогонический эпос сменяется героическим: «Сначала тот и другой живут общею жизнию, но потом остается только героический, а потом и этот последний, все более и более прерывая нити, связывавшие его с народною мифологиею, вступает на поприще исторического рассказа» [Буслаев 1861а, т. 1, с. 415].

Кроме этого, Буслаев уделяет особое внимание произведениям, которые располагаются как бы на границе разных эпох. К таким текстам он относил, в частности, «Слово о полку Игореве», к изучению которого он обратился еще в 1840-х гг. ([Буслаев 1842; Буслаев 1845; Буслаев 1992, с. 315-321 и др.]; подробнее см.: [Буланин 1995, с. 167-170]). В 1845 г. он писал о том, что «Слово» хотя и принадлежит к тому времени, когда «христианство не только распространилось, но и утвердилось в народе; однако это произведение носит на себе все признаки язычества. Народная мифология является в нем не так, как греческая и римская в оде Ломоносова или в поэме Хераскова, т. е. не риторическим украшением, а действительным верованием...» [Буслаев 1845, с. 31]. Буслаев предпринимает попытку выделить в «Слове» те места, «которые можно бы приписать влиянию Бояна <...> и исполнены мифологических намеков», отделить элемент исторический от мифологического, «былину того времени от предания или старых словес» [там же, с. 34]. В наиболее полном виде Буслаев восстанавливает «замышления Бояна» в статье «Русская поэзия XI и начала XII века» [Буслаев 1861а, т. 1, с. 377-400].

В статье «Древнейшие эпические предания славянских племен» Буслаев попытался наметить основные «ступени мифологического развития» славянских народов [Буслаев 1861а, т. 1, с. 363]. Закономерно, что внимание Буслаева привлекло «Слово святого Григория изобретено в толцех» — древнерусский компилятивный памятник, направленный против языческих пережитков, в котором предложена своеобразная периодизация славянских верований (см.: [Буланина 1987]).       .

С. Н. Азбелев недавно отметил, что труды Буслаева «знаменательны именно органическим (а не эклектическим) совмещением „мифологического" и „исторического" подхода в осмыслении былин» [Азбелев 1991, с. б]. Наши материалы показывают', что сочетание мифологического и исторического подходов характерно также для работ. Буслаева в области народных верований.



загрузка...