загрузка...
 
А. А. Потебня и Ф. И. Буслаев
Повернутись до змісту

А. А. Потебня и Ф. И. Буслаев

Потебня был хорошо знаком с немецкой философией и языкознанием, но в то же время он был органически связан и с отечественной научной традицией. На отдельные переклички между фольклористическими и обще филологическими взглядами Потебни и Ф. И. Буслаева указывали многие исследователи [Пресняков 1978, по указ.; Дмитренко 1983а, с. 68-69, 90-96, 127-128 и др.]. Об истории личных взаимоотношений ученых рассказала

В.            Ю. Франчук, которая привела в своей книге отрывки из сохранившихся писем Ф. И. Буслаева к Потебне [Франчук 1986, с. 31-32, 85-86]. По сообщению В. Ю. Франчук, личное знакомство Потебни с Ф. И. Буслаевым произошло в 1869 г. во время работы первого Археологического съезда в Москве [там же, с. 71].

Научные взаимоотношения между Потебней и Ф. И. Буслаевым не были простыми. В первом томе своей книги «Из записок по русской грамматике» Потебня подверг критике грамматические взгляды Ф. И. Буслаева. Она касалась как частных интерпретаций отдельных грамматических явлений, так и принципиальных вопросов лингво-методологического характера: соотношения языкознания и логики, исторического развития языка, понятий формы и содержания в языке, учения о предложении и его членах и др.

Эта ситуация, когда молодой ученый как бы восставал против своего знаменитого предшественника, по-видимому, смущала Потебню, и он обратился к Ф. И. Буслаеву с письмом, в котором поделился с ним своими сомнениями. 6 ноября 1873 г. Ф. И. Буслаев ответил Потебне письмом, полным благородства и духовной высоты. «Вы пишете, что уважение к авторитету не исключает полемики, — отмечал Ф. И. Буслаев. — Я скажу еще более. Всякая живая идея потому и плодотворна, что зарождает массу новых идей, которые и должны относиться к ней полемически, чтобы идти вперед, семя должно пустить в землю корни и само уничтожиться, чтобы дать цветущие побеги. Тот же закон природы управляет судьбою исторического прогресса, и тот профессор, который не радуется, что его слушатели дальше и шире- его идут в науке, не только не ценит своего достоинства, но и делает капитальный грех против своего прямого призвания» [Франчук 1986, с. 85]. В том же письме Ф. И. Буслаев просил у Потебни разрешения причислить его к числу своих «самых ранних и лучших слушателей» [там же, с. 31].

Ф. И. Буслаев еще раз написал Потебне уже после того, как получил от харьковского ученого его книгу и познакомился с ней. «Исправляя мои ошибки, Вы только разъяснили мне то, что мне самому смутно мерещилось, — констатировал Ф. И. Буслаев. — Хоть я исходил от твердого намерения протеставить грамматику против логики, но, делая уступки обычаю, сворачивал с прямого пути. Теперь по вашим Запискам я окончательно убедился в тех принципах, которых нетвердо держался» [там же, с. 86]. И завершал письмо Ф. И. Буслаев словами: «Итак, Вы видите, что нашли во мне внимательного и благодарного читателя» [там же].

Еще в молодости Потебня испытал благотворное влияние лингво-фольклористических исследований Ф. И. Буслаева, среди которых он особенно выделял статью «Эпическая поэзия». В автобиографии, написанной для «Истории русской этнографии» А. Н. Пыпина, Потебня вспоминал о своем первом знакомстве с трудами Ф. Миклошича и В. Караджича и добавлял: «Из других книг, имевших на меня влияние, укажу Костомарова „Об историческом значении русской народной поэзии", сочинение, которое в некоторых отношениях мне не нравилось, и статью Буслаева „Об эпической поэзии"» ([Потебня 1989, с. 13]; см. также: [Потебня 1899, с. 75]). В черновом варианте этой автобиографии, сохранившемся в архиве Потебни, еще яснее, чем в опубликованном тексте, отмечено влияние Ф. И. Буслаева на молодого ученого: «Кроме книжных влияний (между прочим Буслаева), я не пользовался, к сожалению, никогда ничьими советами и работал вполне уединенно» [Франчук 1974, с. 539, прим. 5]. В своих воспоминаниях о Потебне Б. М. Ляпунов также приводит его слова о том, что кроме Н. И. Костомарова и «Эпической поэзии» Ф. И. Буслаева на Потебню влияли «только иностранные ученые» [Сб. ХИФО, 1892, т. 4, с. 27].

Множество перекличек с идеями Буслаева имеется в первых книгах Потебни «О некоторых символах в славянской народной поэзии» и «Мысль и язык» (1862). В «Мысли и языке» (далее — МЯ) Потебня разработал наблюдения Ф. И. Буслаева о художественном начале языка, об аналогии между отдельным словом и поэтическим произведением, о том, что слово было первоначально художественным образом и лишь впоследствии стало обозначать отвлеченное понятие. Если утверждения Ф. И. Буслаева име-ли несколько общий и импрессионистический характер и подогревались скорее эстетическим чувством, чем анализом языковых. явлений, то Потебня существенно их конкретизировал, дополнял и модифицировал.

Потебня разделял с В. Гумбольдтом и Ф. И. Буслаевым представление о языке как творчески активном начале и третьей реальности, стоящей между миром и человеком. Концепция внутренней формы слова, лежащая в основе лингвофилософской теории Потебни, развивалась им с опорой на идеи В. Гумбольдта, но он, несомненно, учитывал и опыт Ф. И. Буслаева. В то же время Потебня исходил из той психологической трактовки В. Гумбольдта, которую предложили Г. Штейнталь, Р. Г. Лотце, М. Лацарус и другие немецкие языковеды и психологи середины XIX ш и которая для Ф. И. Буслаева осталась достаточно чуждой. Потебне были особенно дороги наблюдения В. Гумбольдта об антиномиях языка и о диалектическом соотношении понимания и не* понимания, между тем как Ф. И. Буслаев прошел мимо этих идей немецкого языковеда и философа. Если Ф. И. Буслаев только коснулся вопроса о происхождении прозы и поэзии в связи с историей языка и человеческого мышления [Буслаев 1992, с. 301], то Потебня, основываясь на идеях В. Гумбольдта, создал, относительна стройную теорию эволюции языка и мышления «от мифа к поэзии, от поэзии к прозе и науке» [Потебня 1905, с. 587].

Вслед за Ф. И. Буслаевым Потебня строил мифологическую теорию с опорой на сравнительно-историческое языкознание и на представление о слове-мифе, подчеркивал практический и познавательный характер языческих верований, исследовал многообразные символические и ритуально-мифологические функции языка, развивал учение о тропах как элементах человеческой мысли.

И. Буслаев и Потебня занимались параллельно исторической грамматикой славянских языков и лексикологией, с одной стороны, и фольклором и мифологией — с другой. Ф. И. Буслаев, а позднее Потебня писали работы, в которых исследование народнопоэтических символов сочеталось с семасиологическим и этимологическим анализом ограниченных групп лексики, описывающей культурные концепты и другие фрагменты внеязыкового мира. Они уделяли много внимания истории русских слов и выражений и их внутреннему образному содержанию, причем оба полагали, что образность в слове первична, а безобразное состояние вторично.

Ф. И. Буслаева и Потебню объединяет этнографизм, внимание к многообразным явлениям народного быта (обряды, обычаи, верования), они видят в языке выражение духовной культуры, хранилище старинных верований и представлений, источник народного поэтического творчества. По существу в своей первой книге Потебня ставил перед собой ту же задачу, которую Ф. И. Буслаев решал в «Эпической поэзии», — объяснить «начало эпической поэзии в связи с историею языка и жизни народной» [Буслаев 1861а, т. 1, с. 76].

Уже в первой фразе книги «О некоторых символах в славянской народной поэзии» можно видеть своеобразную отсылку к «Эпической поэзии» Буслаева. «Слово выражает не все содержание понятия, а один из признаков, именно тот, который представляется народному воззрению важнейшим», — пишет Потебня [1989, с. 285]. Буслаев формулировал эту мысль таким образом: «Свежесть впечатления, производимого предметом на певца, выражалась названием того отличительного свойства, которое резче других бросалось в глаза певцу и затрагивало его фантазию» [Буслаев 1861а, т. 1, с. 73].

На той же странице Потебня объясняет происхождение постоянных эпитетов народной поэзии «потребностью восстановлять забываемое собственное значение слов» [Потебня 1989, с. 285]. В «Эпической поэзии» об этом сказано: «...Постоянный эпитет обыкновенно восстановляет в названии, к которому прибавляется, первоначальное впечатление, впоследствии утраченное...» [Буслаев 1861а, т. 1, с. 22].

Своеобразный прообраз книги «О некоторых символах» можно видеть в том фрагменте «Эпической поэзии», который посвящен народнопоэтическому осмыслению сокровенных чувств человека [там же, с. 72-73]. Ф. И. Буслаев обратил здесь внимание на то, что в метафорических описаниях душевных движений встречаются друг с другом «природа вещественная с нравственною, которую эпический поэт также не умел, да и не любил ни анализировать, ни описывать» [там же, с. 72]. Потебня в своей первой книге также уделяет особое внимание истории слов и поэтических образов, в которых преломляется человеческая психология.

Любопытно, что в МЯ почти нет точек соприкосновения с исторической грамматикой Ф. И. Буслаева, но зато множество перекличек с его работами по фольклору и истории поэтического языка. В этой книге Потебня лишь один раз ссылается на ИО [Потебня 1989, с. 161], однако присутствие идей Буслаева ощущается во многих местах МЯ, особенно на последних страницах главы IX, где речь идет о сакральных функциях языка, и в главе X «Поэзия. Проза. Сгущение мысли».

Так, например, Потебня отмечает, что «в языке и поэзии есть положительные свидетельства, что, по верованиям всех индоевропейских народов, слово есть мысль, слово — истина и правда, мудрость, поэзия» [Потебня 1989, с. 158]. Сводку соответствующих лексических материалов по разным индоевропейским языкам Ф. И. Буслаев давал в статье «Эпическая поэзия» [Буслаев 1861а, т. 1, с. 2-6]. Кстати, этой же сводкой позднее воспользовался А. Н. Афанасьев, включив ее в расширенном виде в ПВСП [Афанасьев 1865, т. 1, с. 404-412].

«Слово есть самая вещь, и это доказывается не столько филологическою связью слов, обозначающих слово и вещь, сколько распространенным на все слова верованием, что они обозначают сущность явлений», — отмечает далее ученый [Потебня 1989, с. 158]. Между тем еще в 1844 г. Ф. И. Буслаев писал: «Всякий предмет существует для человека только тогда, когда им сознается, когда входит в его мысль и выражается словом. Мысль есть основная сущность вещи, потому в языках название вещи происходит от слов мыслить, вещать» [Буслаев 1992, с. 275].

«Непосредственно истинным и действительным на первых порах кажется человеку только ощутимое чувствами, и слово имеет5 для него всю прелесть дела», — пишет Потебня [Потебня 1989, с. 132]. «...Как слово есть вместе и действие, поступок человека/ так и поэзия получает название от понятия о деле...», — читаем у Ф. И. Буслаева [Буслаев 1861а, т. 1, с. 5-6].     

В МЯ Потебня высказывает предположение о том, что «человек обращается внутрь себя сначала только от внешних предметов,

познает себя сначала только вне себя» [Потебня 1989, с. 189]. Возможно эта формулировка также навеяна словами Ф. И. Буслаева о том, что «свою собственную душу человек понимает первоначально не иначе, как в связи с явлениями мира внешнего» [Буслаев 1861а, т. 1, с. 137].

«Речь наша чрезвычайно замедлялась бы, если бы мы постоянно вдумывали в живое представление каждого предмета и взвешивали каждое слово с таким же сочувствием к нему, с каким оно создавалось в древнейшую пору» [Буслаев 1992, с. 301], — в этом замечании Ф. И. Буслаева можно видеть один из источников концепции «сгущения мысли» Потебни.

Наиболее явно связаны с Ф. И. Буслаевым (вплоть до совпадения отдельных формулировок) размышления Потебни о восстановлении внутренней формы слова в народной поэзии, об успокоительном (катартическом) действии искусства (в этом случае и Буслаев, и Потебня опирались на одни и те же наблюдения В. Гумбольдта), о взаимной связи языка и поэзии и их общем подчинении религии [Потебня 1989, с. 174-175, 177, 184-186].

Может создаться впечатление, что Потебня знал наизусть целые фрагменты буслаевских текстов и их формулировки непроизвольно всплывают в его памяти. Например, харьковский мыслитель отмечает, что «новые поэты не так проникнуты стариною языка, как простонародная поэзия» [Потебня 1989, с. 186]. У Ф. И. Буслаева: «Язык так сильно проникнут стариною...» [Буслаев 1861а, т. 1, с. 7].

Потебня отмечает, что «язык есть полнейшее творчество, какое только возможно человеку, и только потому имеет для него значение» [Потебня 1989, с. 198]. Эту мысль на разные лады неоднократно повторяет и Ф. И. Буслаев: «...слово есть первый проводник человеческого творчества. На созидании форм своего языка народ впервые делает свои творческие попытки» [Буслаев 1861а, т. 1, с. 355]. Не ограниченное никакими пределами творчество языка, по мнению Ф. И. Буслаева, проявляется «всегда новыми и свежими формами» [там же, с. 178].

Ф. И. Буслаев исследовал соотношение языка и поэзии в содержательном и генетическом отношениях. Потебня вводит понятие внутренней формы слова и выдвигает на первый план изоморфизм внутренней структуры слова и произведения искусства: «Язык во всем своем объеме и каждое отдельное слово соответствует искусству, притом не только по своим стихиям, но и по способу их соединения» [Потебня 1989, с. 165].

Уже в своей первой книге «О некоторых символах» Потебня высказал взгляд на проблему языковой эволюции, полемически направленный против концепции двух периодов в развитии языка, которую в целом разделял Ф, И. Буслаев: «...жизнь языка состоит не в одной только утрате изобразительности и грамматической стройности: язык в настоящем своем виде есть столько же произведение разрушающей, сколько и воссозидающей силы» [Потебня 1989, с. 287]. В МЯ Потебня уже прямо пишет о том, что «прогресс в языке есть явление... несомненное» [там же, с. 23].

В первом томе «Из записок по русской грамматике» Потебни последовательно выступает против апологии первобытного языка как якобы особенно живописного и изобразительного. «Пресловутая живописность древних языков есть детская игрушка грубого изделия сравнительно с неисчерпаемыми средствами поэтической живописи, какие предлагаются поэту новыми языками...», — утверждает Потебня [Потебня 1888, с. 43, прим. 1]. Полемизируя с Ф. И. Буслаевым, Потебня предлагает диалектическую интерпретацию оппозиций отвлеченное / конкретное и изобразительное/неизобразительное. Он тонко отмечает, что «в слове можно сознавать и сравнительно конкретное посредством значений сравнительно отвлеченных» и подтверждает свою мысль сравнением с изобразительным искусством: «Нынешняя ландшафтная живопись, именно в силу своей большой сложности, как продукта мысли, сравнительно с живописью предшествующих веков, по содержанию более конкретна, чем эта последняя» [там же, с. 43].

Работы Потебни «О мифическом значении некоторых обрядов и поверий» и «О доле и сродных существах» свидетельствуют о 1 том, что Потебня постепенно выходит из орбиты притяжений буслаевских идей. Здесь Потебня впервые открыто вступает в полемику с Ф. И. Буслаевым по конкретным вопросам, которые, впрочем, не имели- для последнего принципиального характера например, по поводу интерпретации украинской сказки об Ивасе х и ведьме или образа Горя-Злочастия из известной стихотворной повести XVII в. [Потебня 1865, с. 127-130; Потебня 1989,*5 с. 483-485].

Потебня многократно обращался к идеям Буслаева в своих записях и лекциях 1870-1880-х гг. Мнения Ф. И. Буслаева рассматривались Потебней в широчайшем контексте отечественной и мировой культуры. Характерно такое свидетельство А. Г. Горнфелда, который учился у Потебни в Харьковском университете: «Он [Потебня. — А. Т.] легко, широкой рукой черпал груды доказательств из области сравнительного языкознания, истории литературы, философии, психологии. Русское словечко, только что выхваченное из недр народной жизни, и „Изречение44 Гёте, „Гамлет" и „Египетские ночи“, новелла Бокаччо и фраза из „Копперфильда", книга Аристотеля и замечание Буслаева, Гейне и Ливий, Апулей и Мицкевич, поговорка и роман, песенка и поэма проходили чредой пред учеником, разом вызывая, развивая и подкрепляя требуемую мысль» [Сб. ХИФО, 1892, т. 4, с. 16].

В заметках, опубликованных в книге «Из записок по теории словесности» под заголовками «Условия процветания и падения поэзии», «Цивилизация и народная поэзия», «Поэзия устная и письменная», «Пессемизм и ретроспективность мысли», ссылки на Ф. И. Буслаева встречаются почти на каждой странице. Вслед за Ф. И. Буслаевым Потебня обсуждает отличия народной поэзии от художественной литературы, противостояние язычества и христианства, народной и элитарной культуры, теорию тропов, соотношение языка и мифологии, магические функции языка.

Потебня делает обильные выписки из двух статей Ф. И. Буслаева, включенных во второй том ИО: «О народной поэзии в древнерусской литературе» и «О народности в древнерусском искусстве» [Потебня 1905, с. 128-137]: Особое внимание Потебня уделяет размышлениям Ф. И. Буслаева о разобщенности народной словесности и высокой христианской культуры в Древней Руси.

Потебня поддерживает буслаевское сближение языка и фольклора, полагая, что «язык, вероятно, навсегда останется первообразом и подобием такого гуртового характера народнопоэтического творчества» [Потебня 1905, с. 144], однако он делает акцент на том, что «мысль должна развиваться, стало быть, и язык должен расти, но незаметно, как трава растет» [там же, с. 146].

Как и Ф. И. Буслаев, Потебня полагает, что «личное произведение при самом своем появлении столь подчинено преданию..., что может быть названо безличным» [там же, с. 143], но делает из этого собственные выводы. Если для Ф. И. Буслаева на первом плане однообразие и традиционность эпических мотивов, то Потебня открывает, что и в языке, и в устной поэзии происходит «медленное перерождение бессознательным варьированием» [там же, с. 147].

Ф. И. Буслаев неоднократно подчеркивал, что «предание, подобно языку, жило в сознании всех и каждого» [Буслаев 1861а, т. 1, с. 142]. С точки зрения Потебни, «всеобщее господство известного мнения является доказательством не его безусловной истины, а того, что оно уже созрело и готово измениться под напором личной мысли, на нем основанной» [Потебня 1905, с. 142]. Таким образом, Ф. И. Буслаев акцентирует традиционный характер народной поэзии и ее обращенность к прошлому, а Потебня — элементы изменчивости и процессуальности.

Трудно назвать другого ученого XIX в., который бы столь решительно, как Потебня, выступил на защиту язычества, по существу отождествляя его с народным творчеством. Потебня приводит слова Ф. И. Буслаева о том, что «народ на умел... облагородить идеями новой религии, не умел искупить своих языческих забав ревностью к тому высокому учению, которое проповедовалось избранными умами тогдашней эпохи» [Буслаев 1861а, т. 2, с. 69]. Однако он возражает: «Откуда в народе могло явиться побуждение оправдывать существование своего нравственного облика перед обличителями? Последние являлись в роли преобразователей. Они и должны были возвысить существовавшее до новых идей, различить, что в прежнем было согласно с новыми идеями, а что нет. Вместо этого они, с одинаковым отрицанием отнесясь ко всему и тем осудив свою деятельность на бесплодие, умели только повторять жалобы на пристрастие народа к плясцам и гудцам и равнодушие его к церкви» [Потебня 1905, с. 130]. Чрезвычайная резкость этих высказываний заставляет вспомнить идеи русских революционных демократов, в частности, знаменитое письмо В. Г. Белинского Н. В. Гоголю.

Потебня полемизирует с идеями Ф. И. Буслаева и А. Н. Веселовского о неразвитости славянской мифологии: «Если бы оказалось, что следов личных божеств точно нет, то и в таком случае заключение отсюда к тому, что личные божества не успели развиться, было бы ошибочно: где следы греческого Олимпа у новых греков? Итак, более вероятно, что и у славян были личные божества, поэтические сказания об них, мифологический эпос, но все это забыто» [Потебня 1905, с. 135].

Ф. И. Буслаев полагал, что в Древней Руси «крупные мифологические личности» уже сложились в народных верованиях, но еще «не получили более определенных форм в поэзии эпической и потому со временем забылись» [Буслаев 1990, с. 35]. Потебня возражает: «...если крупные божества не получили форм в эпической (или лирической?) поэзии, то они и вовсе не сложились, потому что где же они могли бы сложиться, кроме поэзии. Вне поэзии нет сферы, где могут создаваться мифы» [Потебня 1905, с. 133]. В этом заочном споре, как нам кажется, Потебня не вполне прав: разве нельзя себе представить, что существовал, например, культ Перуна, но не было эпоса о нем?

По мнению Потебни, светская словесность на Руси просто была уничтожена: «Естественная смерть, то есть перерождение народной поэзии — явление необычное, редкое. Мы большею частью видим смерть насильственную» [Потебня 1905, с. 137]. Говоря о «скудости, неэстетичности», «отсутствии прекрасной формы» [там же, с. 135, 136] в старинной русской словесности, Потебня как бы не замечает наблюдений Ф. И. Буслаева о высоких эстетических достоинствах суеверной поэзии, о «прекрасной литературе древней Руси» [Буслаев 1990, с. 81].

Сравнение работ Буслаева и Потебни поучительно в том отношении, что позволяет выявить, какую существенную эволюцию претерпели взгляды последнего: в своих поздних записях Потебня подвергает критике многие из тех взглядов Ф. И. Буслаева, которые он сам разделял в начале своего творческого пути.



загрузка...