загрузка...
 
Статья «О доле и сродных с нею существах»
Повернутись до змісту

Статья «О доле и сродных с нею существах»

В 1867-1868 гг. Потебня публикует в изданиях Московского археологического общества серию статей, посвященных фольклорно-мифологической проблематике: «О доле и сродных с нею существах», «О купальских огнях и сродных с ними представлениях», «Переправа через воду как представление брака», «К статье А. Н. Афанасьева „Для археологии русского быта“».

Ясно и четко построенная, чрезвычайно насыщенная материалом и новаторскими идеями, статья Потебни «О доле и сродных с нею существах» была сразу замечена современниками. А. Н. Афанасьев активно использовал ее при написании третьего тома ПВСП, особенно в главе «Девы судьбы» (см. выше, с. 228). Позднее на нее во многом опирался А. Н. Веселовский в статье «Судьба-доля в народных представлениях славян» (см. ниже; с. 326).

По сравнению с книгой «О мифическом значении некоторых обрядов и поверий» интересы Потебни явственно переместились с реконструкции германо-славянской мифологии на исследование внутренних механизмов мифопоэтического мышления. Именно в работе о доле мы находим краткую, но весьма емкую характеристику «мифического мировоззрения», которую Потебня развернул позднее в своих заметках, опубликованных в книге «Ш записок по теории словесности». Здесь же Потебня размышляет о соотношении мифа, поэтического творчества и интеллектуально-познавательной деятельности, о происхождении монотеизма и т. д.   |

За исходную точку для своего исследования Потебня выбрал славянские названия счастья, доли, горя и других понятий того же семантического поля. Он предложил свои интерпретации этимологии и внутренней формы слов счастье, доля, пай, притча, рок, лихо, беда, нужа, серб. среhа, намjера и др. Многие из этих слов рассматривал ранее Ф. И. Буслаев [Буслаев 1992, с. 281-282; Буслаев 1861а, т. 1, с. 87-88, 97, 122-123], однако Потебня вполне самостоятелен в своих выводах и, касаясь тех же вопросов, что и его старший современник, идет своим собственным путем.

Касаясь этимологии слова бог, Потебня делает вывод о том, что славянское «Богъ может собственно значить часть, доля, счастье, а потом — божество» [Потебня 1989, с. 472]. Потебня отмечает, что «в позднейших источниках, которыми почти исключительно приходится пользоваться при мифологических исследованиях, довольно часты сопоставления Бога и встречи, доли» [там же, с. 506-507]. Ученый приводит отрывки из украинской песни, которая изображает Бога вручающим счастливую долю новобрачной. По мнению Потебни, «Бог в подобных случаях есть или христианская прибавка, которой и не старались примирить с языческим верованием, или языческое божество, посылающее долю» [там же, с. 508]. Позднее Потебня подтвердил, что «Бог как податель доли — черта языческая, вероятно, согласная и с этимологич. значением слова Бог» ([Потебня 1883а, с. 100]; см. также: [Потебня 1899, с. 310-311]). Таким образом, Потебня выявил связь двух фундаментальных концептов славянской картины мира — Бога (верховного существа) и судьбы, счастья.

В статье о доле Потебня вступил в полемику с работой Ф. И. Буслаева, посвященной «Повести о Горе-Злочастии». Ф.И. Буслаев отказывался видеть в Горе-Злочастии мифологическое существо и в этом отношении расходился с Н. И. Костомаровым: «Старинное верование славян в судьбу или встречу нисколько не уполномочивает нас видеть в Горе-Злочастии языческое или полуязыческое божество <...> Несмотря на живое изображение действий и речей этого демона, фантазия уже имеет дело не с конкретными образами народных мифов, но с отвлеченными понятиями: с Горем и Злочастием и олицетворяет эти понятия в демоническом существе, взятом напрокат из средневековой демонологии» [Бус-лаев 1861а, т. 1, с. 639]. Ф. И. Буслаев требовал строго отличать в текстах апокрифического происхождения «остатки народной мифологии от произвольных фантазий людей грамотных» [там же, с. 639]. В образе Горя-Злочастия Ф. И. Буслаев видел «художественное олицетворение нечистой совести самого доброго молодца», «верное отражение нечистого, темного состояния души самого героя» [там же, с. 642].

Потебня использует то же противопоставление «поэтического образа» и «мифологического существа», которое он нашел у Ф. И. Буслаева [там же, с. 638], но кардинально его переосмысляет. «...Для мысли, создающей мифический образ, этот образ служит, безусловно, лучшим, единственно возможным в данное время ответом на важный вопрос»; олицетворение же, по мнению Потебни, «всегда ниже серьезной мысли своего творца» [Потебня 1989, с. 483}. Потебня не соглашается с мыслью Ф. И. Буслаева о том, что «мифичность» Горя имеет вторичный характер: «Доля и сходное — происхождения не книжного; образы эти вполне туземцы; они обнаруживают явственную связь с другими мифическими лицами, они очень древни, так что носят на себе следы зооморфизма. Миросозерцание, с которым они согласны, многим отличается от нашего, хотя отчасти и теперь свойственно простому народу» [там же, с. 485].

Для Потебни важен не абсолютный возраст того или иного мифологического представления или фольклорного текста, а их типологическое соответствие определенному этапу развития человеческого сознания. Именно такой подход позволяет Потебне проецировать в глубокую древность даже такие тексты, которые подчас возникли в обозримый исторический период (см. ниже о заговорах, с. 310).

По мнению Потебни, народу до сих пор понятнее такой взгляд, что «счастье и несчастье... происходят от действия живого существа» [там же]. Образ мифической личности сформировался тогда, когда «явился вопрос о причине счастья и проч., и ответом на него послужило соединение в мысли личного ощущения счастья и мифического существа как причины» [там же]. Потебня усматривает здесь проявление своеобразного мышления тождествами: «Положим, понятно, как можно видеть причину доли в существе, кото-1 рое не есть человек и не похоже на человека; но какой смысл может иметь объяснение явления, состоящее в его разделении на два явления, равные в существенном и различные только в том, что одно, сверхчеловеческое, представляется причиною другого, человеческого: человек плачет или смеется, потому что его доля делает то же. Нас, может быть, не удовлетворяют такие объяснения, но многие аналогии убеждают, что они некогда успокаивали пытливость мысли. То же, например, в известном месте стиха о Голубиной книге. Кто говорит, что солнце красное от лица Божия, тот не иначе представляет себе лицо Божие как в виде солнца, так что, в сущности, он говорит: солнце — от другого, более небесного солнца» [там же, с. 486].

В работе «О доле», «О купальских огнях», «Переправа через воду как представление брака» Потебня попытался описать некоторые механизмы мифологического мышления. Его специфической чертой Потебня считает то, что человек осмысляет свои психические состояния и обобщенные понятия в образах одушевленных существ. Например, болезнь ведет себя как человек, нападающий на другого [Потебня 1989, с. 496]. Душа человека или его дух-хранитель также имеют материальный характер. Душа не есть нечто специфическое для человека или данное ему от Бога, но однородна с душой животного и может воплощаться в деревьях, животных или других предметах и живых существах [там же, с. 495].

Мысль первобытных людей в большей степени подчинена влиянию априорных представлений. Например, человек не мог смириться с тем, что папоротник не цветет, а у змеи нет ног: «У змеи, думал он, есть ноги, но она их прячет; у папоро- ти есть роскошный цветок, но трудно его увидеть» [Потебня 1989, с. 546].

Развивая наблюдения Ф. И. Буслаева о том, что Горе-Злочастие является своеобразным двойником молодца, Потебня обращает внимание на то, что человек традиционной культуры окружен множеством «двойников»: это и душа, и домовой, и различные болезни, и смерть. Все они «однородны» с Долей, все воплощают некие реальные явления (огонь, болезнь, смерть и т. д.), все представляются Материальными существами. Духи-хранители ведут «стихийную деятельность», однако по своему происхождению они связаны именно с сознанием человека, а никак не с природой.

Как и А. Н. Афанасьев, Потебня отвергал тезис о единобожии как первичном состоянии языческих верований: «...странно, следуя словам миссионеров, думать, что дикарь, который буквально не умеет считать далее десяти, может возвыситься до мысли о единой природе и великом духе как единой причине ее явлений. Первый камень, о который ушибся этот человек, есть для него конечная причина. Всякое положительное исследование, различающее сложные мифологические явления, находит в их основании фетишизм, который прямо противоречит предположению о единобожии как начале мифологии» [Потебня 1989, с. 506].

В заключительной части статьи Потебни обратился к рассмотрению славянских сказок, касающихся идеи судьбы и предопределения. Он вступил в полемику с А. Н. Афанасьевым, который отождествлял Усуда сербской сказки с солнцем, и показал, на какой шаткой основе построено это отождествление [Потебня 1989, с. 512-516]. Впрочем, А. Н. Афанасьев остался при своем мнении и отстаивал его в ПВСП в обширном подстрочном примечании [III, с. 390-391].

Идеи Потебни о судьбе-доле были его подлинным открытием. Они многократно уточнялись позднее и самим Потебней, и его последователями, однако в своей основе и поныне остаются непоколебимыми. В последние годы было установлено, что концепт доли играет существенную роль не только в фольклоре, но и в ритуально-обрядовой практике славянских народов [Страхов 1983; Страхов 1986, с. 63-108; Седакова 1990; Журавлев 1994, с. 58-82].



загрузка...