загрузка...
 
Язык, мифология и поэзия
Повернутись до змісту

Язык, мифология и поэзия

И Ф. И. Буслаев, и А. Н. Афанасьев связывали друг с другом язык и мифологию, их происхождение и развитие, однако Потебня придал отдельным, подчас противоречивым, наблюдениям своих предшественников характер целостной научной теории. Специфика потебнианских взглядов на миф во многом обусловлена тем, что ученый пытался вывести основные свойства мифологии из ее словесного характера. Так же, как и слово, миф в концепции Потебни «заключает собою акт познания», «есть ответ на известный возрос мысли», «прибавление к массе прежде познанного», «состоит из образа и значения» [Потебня 1989, с. 259].

Как отмечает С. Д. Кацнельсон, Потебня, продолжая традиции этнопсихологической трактовки языка, «делает исходным пунктом теоретического анализа языка отдельное взятое вне речи и речевой ситуации слово» [Кацнельсон 19856, с. 63]. Аналогичным образом, приступая к теоретическому осмыслению мифологического мышления, Потебня выбирает в качестве отправного пункта отдельную мифическую формулу, которая рассматривается, как правило, вне конкретных исторических, этнических, социальных и иных контекстов и даже без соотнесения с мифологической системой того или иного конкретного народа.

Под мифической формулой Потебня понимал такие ассоциативные связки, как «облако — это камень, гора», «душа— это дыхание, пар, дым, ветер» [там же, с. 274], «любовь есть огонь» [Потебня 1905, с. 620]. Исходя из подобных простейших единиц, Потебня стремился построить системное представление о мифическом мировоззрении. «...К области мифов относятся и те, предметом коих служат деяния высших человека существ, управляющих миром и человеком и во всех мифологиях относш мых преимущественно к небу. Очевидно, последние мифы должны быть позднее по времени образования, так как они предполагают более-менее значительную степень широты и единства миросозерцания» [Потебня 1989, с. 274].

Верный своему стремлению находить основания сложным явлениям мысли в сравнительно более простых явлениях языка, Потебня и здесь обращает свое внимание главным образом на мифические формулы. По своей значимости в концепции Потебни они сопоставимы с оппозициями типа свет — тьма, тепло — холод у А. Н. Афанасьева.

Обсуждая соотношение мифологии и поэзии, Потебня не соглашается ни с их полным отождествлением, ни с их окончательным противопоставлением: «Что мифология не есть поэзия, справедливо в том смысле, что мифология обнимает в себе не только словесные выражения мифического мышления, но и живописные, скульптурные, мимические и пр. Но за этим исключением все словесное в мифологии в то же время поэтична* Поэтичность есть образность в слове, стало быть, форма, не исключающая никакого: ни религиозного, ни исторического, ни философского содержания» [Потебня 1905, с. 588, примеч. 2]. Таким образом, относя мифологию к области поэзии, Потебня подразумевает особое поэтическое отношение к слову, а не форму тех или иных текстов, излагающих мифологические сюжеты. Именно в этом смысле следует понимать утверждение Потебни о том, что «миф есть преимущественно словесное произведение и как такое, из двух родов словесных произведений — поэзии и прозы, относится к первому. Тройственное деление словесных произведений на мифические, поэтические и прозаические невозможно» [там же, с. 588]. В определение мифа, согласно Потебне, «должно войти его отличие от немифического, поэтического произведения», а также «указание на разницу во влиянии языка на мифическое и немифическое мышление» [там же, с. 589].

В своих фольклористических работах Потебня устанавливает многочисленные образные отождествления типа:                «звон=слух, слава», «свист=ветер», «сор=шум или богатство», «горящая свеча=жизнь», «сладко=любовно, счастливо» и т. п. [там же, с. 494495], В основе этих формул лежит сравнение двух явлений, причем сами явления названы, а признак, на основе которого они сравниваются, только подразумевается. Если носитель традиции отождествляет подобные явления, то мы имеем дело с мифом, а если просто устанавливает их образную связь, то с поэтическим тропом. Таким образом, формально миф, или мифическая формула, совпадает с тропом, и их отличие имеет чисто субъективный характер. В связи с этим стоит следующая дефиниция: «...миф есть словесное выражение такого объяснения (апперцепции), при котором объясняющему образу, имеющему только субъективное значение, приписывается объективность, действительное бытие в объясняемом» [там же, с. 587].

Проблема соотношения мифов и поэтических тропов, таких как метафора, метонимия, синекдоха, неизменно привлекала внимание Потебни. Он разграничивает метафоричность в широком и в узком смысле слова. Метафоричность в широком смысле «есть всегдашнее свойство языка, и переводить мы можем только с метафоры на метафору» [там же, с. 590]. Метафоричность в узком смысле развивается сравнительно поздно, только с падением мифологического мышления. «Появление же метафоры в смысле сознания разнородности образа и значения есть тем самым исчезновение мифа. Но о другой метафоричности при создании мифа в слове не может быть и речи. Для человека, для коего есть миф туча = корова, одновременное с этим название тучи коровою есть самое точное, какое только возможно» [Потебня 1905, с. 590].

Имея дело с языковым тропом или образом, мы никогда не можем с полной уверенностью сказать, троп это или миф. С одной стороны, такая ситуация отражает неполноту наших знаний о том, как смотрит на вещи носитель традиции, однако, с дру гой — то, что вчера или у одного носителя традиции было мифом, то завтра и у другого носителя традиции будет тропом и наоборот. Для осмысления исторической динамики в соотношении мифологии и поэзии принципиально важна мысль Потебни о том, что «качество тропа изменчиво» [Потебня 1905, с. 406, см. также с. 587].

Именно образное и поэтическое отношение к слову представляется Потебне изначальным и психологически естественным. Начиная с «Мысли и языка», Потебня не устает повторять, что «значение во всяком слове обозначается символически» [Потебня 1989, с. 102, примеч. 32]. Он причисляет себя к тем, «кто считает все фигурные выражения (а в языке, сказать между прочим, нет непереносных выражений) не за роскошь и прихоть, а за существенную необходимость мысли» [Потебня 1989, с. 103]. К этой теме Потебня неоднократно возвращается и в своих поздних сочинениях [Потебня 1899, с. 79, 130, 279-280; Потебня 1905, с. 203, 591 и др.].

По справедливому замечанию Е. М. Мелетинского, трудно найти автора, который бы сделал так много, как Потебня, «для изучения генезиса поэтической образности, особенно фольклорной, из языка и мифа» [Мелетинский 1995, с. 123]. Между тем в непосредственном проецировании мифологических значений на поэтический язык таилась определенная опасность, на которую еще в 1882 г. проницательно указал А. Н. Веселовский: «Нет спора, что за большею частью наших метафор лежали вдалеке воззрения анимистического свойства, ряд формул тожества или уравнения, что формула: человек=дерево древнее следующей: человек как дерево и т. п. Но надо помнить, что между тем и другим пониманием прошла целая история, история сложения нашего языка, в котором анимистические воззрения отложились и ощущаются уже как метафоры, как общие поэтические места, которыми песня орудует свободно, не отдавая себе отчета в их древнейшем значении. Встречая такие формулы, мы не вправе истолковывать их непосредственно, как выражающие идею тожества, тем менее — переносить это понимание на связь, в которой они являются» [Веселовский 1882, с. 140]. Например, в песенном параллелизме «Спала зоря до м1сяця... Спала Марья до Иванка» А. Н. Веселовский видит не воспоминание о мифических верованиях в супружеские отношения вечерней звезды и месяца, а традиционный образ женской красоты.



загрузка...