загрузка...
 
О заговорах
Повернутись до змісту

О заговорах

Заговоры неоднократно привлекали внимание и Ф. И. Буслаева, и А. Н. Афанасьева, и А. А. Потебни, и А. Н. Веселовского. В работах этих ученых были сформулированы альтернативные подходы к изучению заговорно-заклинательной поэзии, новаторские взгляды на ее происхождение и сущность. Они затронули такие проблемы, как магическая сила слова (языка) и магия имени, соотношение обряда и словесного текста, автохтонной и книжно-христианской традиций.

Вопрос о степени пригодности заговоров для реконструкции мифологических представлений или фрагментов древней ритуально-магической речи имеет принципиальное значение для науки о славянских и индоевропейских древностях. Очень многое зависит от того, признаем ли мы заговоры наследием славянской мифологии или вторичными отголосками христианской книжности, будем считать их выражением магической функции языка или словесным описанием ведовских обрядов.

Кардинальный характер для осмысления заговоров имеет проблема соотношения акционального (действенного) и словесного (вербального) компонентов. С одной стороны, заговоры основаны на вере в магическую силу человеческого слова, с другой — они сопровождают обряд и во многом дублируют его. В истории фольклористики концепции заговора явственно противопоставлены в зависимости от того, что считалось изначальным и основополагающим, а что — вторичным и менее значимым, — слово или действие. В более широком плане эта коллизия соотносится с противопоставлением мифа и ритуала.

История изучения заговоров в России неоднократно освещалась [Познанский 1995, с. 9-56; Петров 1981, с. 78-90]. Мы уделим внимание только двум вопросам: соотношению заговора и мифа (мифологии) и осмыслению сущности заговора как синкретического единства слова и ритуального действия. Такие проблемы, как морфология заговора или его поэтика, останутся за рамками нашего рассмотрения, хотя они тоже занимали исследователей XIX в.

Еще в 1849 г. Ф. И. Буслаев высказал гипотезу о том, что «заклинания идут непосредственно от периода языческого и... стоят в теснейшей связи с первобытной эпической поэзиею, входят в древнейший эпический миф как отдельные эпизоды» [Буслаев 1861а, т. 1, с. 251]. Ф. И. Буслаев полагал, что исторически заговоры ведут свое происхождение от «величаний» языческих богов [там же, с. 114].

Он подчеркивал и практическое значение заговоров, их утилитарную направленность [там же, с. 39] и в то же время — их роль в истории поэзии. По мнению Ф. И. Буслаева, «этому замечательному отделу народной словесности нельзя не отдать справедливости в оригинальности и смелости поэтических образов и в искренности восторженного суеверия» [Буслаев 1990, с. 77].

А. Н. Афанасьев следовал в осмыслении заговоров за Ф. И. Буслаевым, но более полно и ясно формулировал некоторые проблемы. Он также видел в заговорах «отголоски поэтических воззрений глубочайшей древности» [Афанасьев 1865, т. 1, с. 44]. По его определению, «заговоры суть обломки древних языческих молитв и заклинаний, и потому представляют один из наиболее важных и интересных материалов для исследователя доисторической старины» [Афанасьев 1865, т. 1, с. 43]. И доселе большая часть заговоров «состоит из молитвенных обращений к небу, светилам, заре, грому, ветрам и другим стихийным божествам» [там же, с. 417]. Устойчивость заговорных текстов А. Н. Афанасьев объяснял тем, что они сохранили свою ритуально-магическую функцию, но со временем «вышли из общего употребления и составили предмет тайного ведения знахарей, колдунов, лекарок и ворожеек» [там же, с. 44].

Чудесные возможности заговорного слова, согласно А. Н. Афанасьеву, предопределяются тем, что заговоры сохранили те «пластические выражения, которые исстари почитались за внушение самих богов, за их священное откровение вещим избранникам: прорицателям и поэтам» [там же, с. 420]. Особый интерес вызывали у А. Н. Афанасьева «наиболее загадочные и наиболее богатые мифическими чертами заговоры», в которых проводится параллель между «нуждами заклинателя» и «небесными явлениями природы», например: «...как потухает кровавая заря на небе, так да остановится льющаяся из раны кровь...» [там же, с. 425].

В христианскую эпоху «эти древнейшие воззвания к стихийным божествам подновляются подставкою имен Спасителя, Богородицы, апостолов и разных угодников; в народные заговоры проникает примесь воззрений, принадлежащих новому вероучению, и сливается воедино с языческими представлениями о могучих силах природы: Христос — „праведное солнце“ отождествляется с божеством дневного света, Пречистая Дева — с красною Зарею, Илья-пророк, Николай-угодник и Георгий-победоносец заступают место Перуна» [там же, с. 419]. Подобные смешения, по мнению А. Н. Афанасьева, «важны тем, что ярко свидетельствуют за древнерелигиозный характер народных заговоров» [там же, с. 420].

Особое внимание А. Н. Афанасьев уделял зачинам и закрепкам заговоров. Он отмечает, что заговоры начинаются с описания обрядовых подробностей (встать рано, на утренней заре, выйти в открытое поле, повернуться лицом к восходящему солнцу и т. д.): «Древнейшая обстановка, сопровождавшая некогда молитвенное возношение, отчасти и до сих пор считается необходимым условием силы заговора, отчасти оставленная — из обряда перешла в формулу» [там же, с. 414].

В афанасьевских рассуждениях о заговорах нет ничего такого, что вело бы к существенным натяжкам в их истолковании. Явные преувеличения начинаются тогда, когда за бытовыми чертами заговоров А. Н. Афанасьев пытается усмотреть изображение природных мифов. Какую бы цель ни преследовали заговоры: остановить кровь, навести сон, погасить пламя пожара и т. д. — все это, по его мнению, «не более, как метафорические выражения, издревле служившие для обозначения небесных явлений, но впоследствии понятые буквально и примененные к обыкновенному быту человека» [там же, с. 424]. Например, «потушить пожар» в заговоре означает на самом деле «погасить пламя грозы в дождевых ливнях» [там же, с. 425]. Такая расшифровка заговоров, их перевод с «метафорического» языка на простой и понятный на самом деле имеет мистифицированный характер.

Потебня в своих первых работах придерживался тех же взглядов на природу заговора, что и Ф. И. Буслаев и А. Н. Афанасьев. Он полагал, что заговоры — это «выветрившиеся языческие молитвы» и что их произнесение сопровождается обрядами, которые символически изображают действие призываемой силы. Например, «в заговорах на любовь, или присушках, коих самое название указывает на отношение к огню, всегда почти призывается валящая сила» [Потебня 1989, с. 303].

Вопрос о заговорах мельком затрагивается и в книге МЯ. Потебня отмечает, что в молитве и заклятии слово как сущность

вещи «получает власть над природою» [там же, с. 158-159]. Могущество заговора объясняется «таинственной связью слова с сущностью предмета», но «она остается при словах и в обыкновенной речи» [Потебня 1989, с. 159]. Потебня обращает внимание на познавательный смысл магических приемов и сопровождающих их заговоров. Символические ассоциации, закрепленные языком, подсказывают человеку пути магического воздействия на природу, и тем не менее обрядовые акты несут в себе нечто принципиально новое по сравнению с такими ассоциациями: люди сознательно и целенаправленно совершают эти акты для того, чтобы достигнуть определенной цели. Потебня предполагает, что «в чарах, так называемых теперь симпатических средствах и тому подобных явлениях, основанных на языке, человек впервые пришел к сознанию причины, то есть создал ее» [там же, с. 190]. Та связь между явлениями, о которой мы можем судить на основании заговоров и магических средств, некогда обнимала собой все явления в мире и имела универсальный характер: «Подобными отношениями даже в глазах современного просто! людина связано многое в мире, а прежде было связано все» [там же, с. 191].

Вновь Потебня обращается к заговорам в работе «Малорусская народная песня по списку XVI века», в отдельных местах «Объяснений» [Потебня 1883а, с. 80; 1887, с. 64] и в книге «Из записок по теории словесности» [Потебня 1905, с. 615-621]. Фрагменты «Заговоры» и «Простейшая форма обряда и чар», помещенные один за другим в книге 1905 г., и тематически, и текстуально близки тому фрагменту исследования об украинской песне, который посвящен заговорам [Потебня 1877, с. 20-26]. Первый из этих фрагментов написан по поводу сборников заговоров Л. Н. Майкова (1869) и П. С. Ефименко (1874). Однако здесь Потебня еще не ссылается на работу Н. В. Крушевского «Заговоры, как вид русской народной поэзии» (1876), которую он активно использует в исследовании 1877 г. Таким образом, заметки Потебни, о которых идет речь, по-видимому, были написаны между, 1874 и 1876 гг. В книгу «Малорусская народная песня» они включены в переработанном виде, однако представляют и самостоятельный интерес, так как отдельные положения высказаны здесь в более развернутом виде, например, яснее сказано о том, что в заговорных формулах мы имеем дело «с мифами, но не с культом божеств» [Потебня 1905, с. 621].

Интересно, что соответствующие страницы книги «Малорусская народная песня» в значительной степени построены на полемике с А. Н. Афанасьевым и сопровождаются выписками из ПВСП [Потебня 1877, с. 20, 24, 25]. Потебня пересматривает свою прежнюю точку зрения и определяет заговоры как «словесное изображение сравнения данного или нарочно произведенного явления с желанным, имеющее целью произвести это последнее» [Потебня 1877, с. 21]. Такая дефиниция хорошо описывает структуру заговорных формул типа: «В печи огонь горит... и тлит дрова; так бы тлело и горело сердце у Ы» [там же]. Однако существует и множество сюжетных заговоров, которые таким определением не покрываются. Восходящее к Ф. И. Буслаеву осмысление заговоров как «обломков древних языческих молитв» [Афанасьев 1865, т. 1, с. 43] больше не устраивает Потебню, так как «в заговоре может вовсе не заключаться представления о божестве» [Потебня 1877, с. 21].

Как мы уже знаем, А. Н. Афанасьев видел в зачинах заговоров типа «встану я, пойду туда-то» «описание тех обрядовых подробностей, с какими в древности надо было приступать к этому священному делу» [Афанасьев 1865, т. 1, с. 414-415]. По мнению Потебни, «если в заговоре говорится «встану я и проч.», то некогда так и делалось, притом не в силу совета знахаря, а прежде, чем сложились подобные советы» [Потебня 1877, с. 25]. Однако основной смысл таких зачинов состоит не в том, что «в них могут быть следы обрядов богопочитания», а в том, что это «воспоминания обстоятельств, при которых соткался заговор» [там же]. В отличие от Афанасьева, в зачинах заговоров Потебня усматривает все же в первую очередь определенный поэтический прием, а не описание обряда [Потебня 1877, с. 25-26; Потебня 1883а, с. 1-2].

Хотя Потебня утверждает, что «чары и первоначально и доныне могут не иметь отношения к небесным и мировым явлениям» [Потебня 1877, с. 23], сам он с легкостью отождествляет заговорных персонажей с небесными явлениями (например, девицу на золотом стуле с зарей [Потебня 1883а, с. 99]). Вообще, когда речь заходит о солнце и заре, отпирании и запирании небесных ворот, осторожность и скептицизм покидают Потебню, и он начинает рассуждать вполне в духе ПВСП Афанасьева или своей же ранней книги «О мифическом значении некоторых обрядов и поверий».

В теоретическом отношении разыскания Потебни о заговорах представляют интерес, поскольку в них можно видеть идеи, предвосхищающие ритуальную интерпретацию мифа. В контексте размышлений о заговорах Потебня высказывает мысль о том, что «понятие о божестве не исконно. Заговоры и чары, видимо стоящие вне сферы богопочитания, хотя бы и воспроизведенные, даже созданные вчера и сегодня, могут быть по своему характеру более первобытны, чем такие заведомо древние, как известный немецкий заговор VIII в. ... в коем первый член сравнения изображает действия божеств» [Потебня 1877, с. 24]. Таким образом, Потебня постулирует существование дорелигиозной эпохи и именно к ней относит происхождение заговоров.



загрузка...