загрузка...
 
Заключение
Повернутись до змісту

Заключение

Наука о мифологии во второй половине XIX в. воспринималась как синтетическая дисциплина, тесно связанная с языкознанием, этнографией и «народной психологией» (V?lkerpsychologie). Предметом этой науки являлись не только мифологические верования, но также самые разнообразные формы их материального воплощения (народная словесность, язык, обряды, обычаи, бытовая жизнь в ее символических аспектах) и психологические основания «мифического мышления посредством слова» [Потебня 1989, с. 249]. Теория мифа представляла собой часть более общей теории слова (языка), эпоса (народной словесности) и мифологии (мифологического мышления).

Для Ф. И. Буслаева, А. А. Потебни и А. Н. Веселовского характерна тяга к построению обобщающих концепций, выходящих за рамки филологии. Предмет своих разысканий они видели исключительно широко: это или целостная культура в единстве ее словесных и материально-символических проявлений, или всемирная литература от древнейших форм обрядового синкретизма до современного романа, или эволюция языка в связи с поступательным развитием мышления и духовной культуры человечества.

Ф. И. Буслаев, А. А. Потебня и А. Н. Веселовский были связаны не столько с мифологической школой, недостатки которой они сумели осмыслить и преодолеть, сколько с определенной линией в европейской филологии, эстетике и философии, выдвигавшей на первый план концепции языка и мифа как важнейших видов творческой деятельности человека. Это линия И. Г. Гердера, Ф. Шеллинга, Ф. Шлегеля, Я. Гримма, В. Гумбольдта.

После того как И. Кант и Ф. Шиллер осмыслили мир как результат творческой активности человека, а Ф. Шеллинг постулировал единство бытия и сознания, художественная деятельность приобрела черты мифотворчества, и миф стал одной из важнейших проблем философии искусства. По замечанию А. В. Гулыги, «само шеллингианство родилось из мифологического отношения к действительности» [Гулыга 1985, с. 273].

Именно на такую философию, конгениальную мифу, и имели возможность опереться русские ученые. Наивно полагать, что свои открытия они совершали вопреки тем идеям, которые провозглашали вслед за В. Гумбольдтом и Я. Гриммом, а не благодаря им. Понятно желание настоять на самостоятельности Ф. И. Буслаева и его современников, и все же ценность их трудов обусловлена не тем, что они отказывались от идей европейской науки, а тем, что сумели их творчески использовать и модифицировать в применении к материалу отечественной традиции. Знакомство с трудами немецких философов и языковедов, посещение европейских университетов помогало оформиться тем интуициям, которые до того лишь смутно представлялись сознанию, сделать аналитическим орудием исследования идей, которые носились в воздухе эпохи.

Некоторую парадоксальность ситуации можно видеть в том, что влияния В. Гумбольдта, Ф. Шеллинга, Я. Гримма ориентировали на поиски индивидуального, национально-специфического, неповторимого в рамках своей собственной, русской, культуры.

Истоки мифологической теории и вообще интерес к проблеме народности восходят к эпохе романтизма, что отчетливо осознавалось русскими филологами. Так, например, Ф. И. Буслаев отмечал, что идея народности «последовательно, исторически развилась и образовалась на Западе, особенно в Германии, на основе так называемого романтизма, выдвинувшего на общее внимание средневековую старину» [Буслаев 1887, с. 7].

Говоря о романтической науке, обычно подразумевают дилетантизм и недостаточную специализацию. Между тем с романтическим движением связаны и весьма привлекательные черты научной деятельности Ф. И. Буслаева, А. Н. Афанасьева и А. А. Потебни: внимание к творческому и эстетическому аспектам языка, восприятие культуры как целостного объекта, эстетический критерий при оценке произведений искусства, убеждение в том, что с помощью языка можно проникнуть в доисторическое прошлое народа.

Это было не столько следование романтизму, сколько его преодоление, ибо романтические идеи становились инструментом научного познания. Поэтическая суть языка устанавливалась на основе звуковых корреляций между словами родственных языков, восходящими к единому корню праязыка, «реставрация» первобытной жизни народа стала делом сравнительно-исторического метода. Воображение по-прежнему устремлялось в прошлое, но оно обуздывалось достаточно строгой научной процедурой и утрачивало свою самоценность. «Мало того, что романтическое движение разбудило дремлющие силы народов, оно само наложило на себя руку, само заявило свою собственную несостоятельность и указало средства выйти из исключительности, порожденной односторонним развитием сил: такие средства давала наука» [Котляревский 1889, с. 26].

Многие подходы, которые развивались русскими учеными, восходят к немецкой философской классике и романтической эстетике, но они настолько модифицированы, переосмыслены, получили иное внутреннее наполнение, что уже весьма далеки от первоисточника. Романтические по своему происхождению идеи о возможности безличного коллективного Творчества, о существовании надындивидуальной народной души, о мифологии как универсальном источнике национальной культуры, о древнейшем происхождении и мифологической сущности народной поэзии усваивались русской наукой не в абстрактно-философском или символико-поэтическом аспекте, а в их гриммовско-гумбольдтовском осмыслении, приближенном к реальности языкознания и народоведения. Мысль романтиков о том, что мифология не является вымыслом, но несет в себе некую божественную истину, трансформировалась в представление о функциональном характере мифических верований, которые оказывают мощное воздействие на поведение человека и на консолидацию общества вне зависимости от того, верны они или нет.

Попытки усвоить философию мифологии Ф. Шеллинга в целостном виде были характерны скорее для филологов-классиков, например для П. М. Леонтьева. Для славистов же, опиравшихся на качественно иной материал, речь могла идти только о восприятии отдельных элементов концепции Ф. Шеллинга как составной части идей и подходов, идущих от немецкой классической философии, немецкого романтизма и теоретического языкознания, но в отрыве от круга специфических философских идей самого Ф. Шеллинга.

Например, понятие мифологического процесса, которым Ф. Шеллинг пользовался для характеристики общечеловеческого движения от политеизма к монотеизму, А. Н. Веселовский осмыслил как процесс индивидуальной психологии. От Ф. Шеллинга идет и свойственное А. Н. Веселовскому видение мотивов и первобытных мифов как неких зачаточных форм культуры, возникших до и вне истории. Взгляд на католичество как на своеобразную христианскую мифологию, который дал плодотворный толчок для разысканий А. Н. Веселовского, также не был чужд Ф. Шеллингу. Впрочем, немецкий философ опирался в этом случае на достаточно давнюю традицию протестантсткой критики католицизма.

А. А. Потебня неоднократно повторял мысль Ф. Шеллинга о том, что в подлинном искусстве «бесконечное находит себе конечное выражение» и поэтому «допускает бесконечное количество толкований» [Шеллинг 1936, с. 383, 384]. «...Мир искусства состоит из относительно малых и простых знаков великого мира природы и человеческой жизни» [Потебня 1905, с. 207], — подобные высказывания А. А. Потебни звучат совсем по-шеллинговски.

Мысль о единых истоках языка, поэзии и мифологии со всей определенностью высказал еще И. Г. Гердер. Он же утверждал, что поэзия возникла раньше прозы, а поэтический язык — раньше, чем прозаический, и наметил общую линию в развитии языка от стадии поэтической к прозаической, а от нее — к научной (философской). Дальнейшим развитием учения И. Г. Гердера, усвоенного и Я. Гриммом, и В. Гумбольдтом, явилась теория А. А. Потебни о поэзии и прозе как двух последовательных стадиях развития познавательных способностей человека [Жирмунский 1959, с. XXV]. «У нас разум — только благодаря языку, и язык — только благодаря традиции, вере в слово отцов», — в этих словах И. Г. Гердера [Гердер 1977, с. 238-239] можно видеть своеобразную сублимацию точки зрения Ф. И. Буслаева.

Теории мифа филологов XIX в. имели рациональный, но отнюдь не рационалистический характер. Ф. И. Буслаев и А. А. Потебня пытались объяснить сущность мифа и мифологического мышления, не сводя их целиком к элементарным феноменам, но давая простор для проявлений бессознательного и «невыразимого». И в этом также можно видеть влияние романтизма. Трактуя слово как символ и художественное произведение, ученые уделяли особое внимание механизмам творческой фантазии, многозначности и смысловой емкости художественного образа. Поскольку же в качестве поля эмоционально-чувственных переживаний рассматривалось не столько сознание человека, сколько внутреннее смысловое пространство слова или текста, проблематика переводилась из плана индивидуальной психологии в плоскость языковых и поэтических значений. Потебня стремился изучать психологическую жизнь человека не саму по себе, а в содержании слова, поэтического произведения или других знаковых комплексов [Потебня 1899, с. 2-6]. Вероятно, это и имел в виду А. Ф. Лосев, утверждая, что метод А. А. Потебни в основе своей не психологический, а «конструктивно-феноменологический» и, пользуясь психологическими терминами, он вкладывает в них «не психологический смысл» [Лосев 1927, с. 158-159].

Признавая миф самостоятельной символической структурой, исследователь как бы вступал с ним в отношения своеобразного диалога, причем не только миф отвечал на заданные ему вопросы, но и сам исследователь как бы смотрелся в зеркало мифа. Полем такого диалога становился главным образом язык, ибо он непосредственно и зримо связывал прошлое с настоящим и будущим и делал филолога соучастником и сотворцом мифологии. Закономерно, что именно новое осмысление слова и стало одним из наиболее существенных результатов мифологической теории XIX в. Отнюдь не простым совпадением объясняется то, что именно А. А. Потебне и А. Н. Веселовскому — исследователям архаических форм сознания и творчества — удалось основать научную поэтику XX в.

Уже в первой половине прошлого века в российских сочинениях по грамматике и философии ясно формулировалось, что язык имеет знаковую природу [Портнов 1994, с. 288]. Ф. И. Буслаев и принимал концепцию знаковой сущности языка, и одновременно стремился уйти от плоского противопоставления звука и значения как двух сторон языкового знака. Такое положение, когда слово является знаком предмета, отражает, с его точки зрения, позднее

и ущербное состояние языка. Буслаев явно сожалел о том, что «с течением времени из живого организма язык становится пустым звуком, условным знаком для выражения мысли» [Буслаев 18506, с. 40]. И Ф. И. Буслаев, и А. А. Потебня выдвигали на первый план концепции слова — мифа, слова — художественного произведения, слова — культурного или этнографического факта. В трудах А. А. Потебни справедливо усматривают предвидецие некоторых семиотических идей, глубокую разработку диалектики языкового знака [Сосина 1982; Колесов 1985; Плотников 1985; Ейгер 1985; Шиловский 1985; Гиршман 1988].

Ф. И. Буслаев й А. А. Потебня осмыслили различие между историей языка и его синхронным состоянием, однако основной интерес они все же проявляли к его историческому развитию. Ф. И. Буслаев выдвинул чрезвычайно важный тезис о тесной связи исторического (диахронического) развития языка и его современного (синхронного) состояния. Он справедливо полагал, что «история языка стоит в теснейшей связи с современным его состоянием, ибо восстановляет и объясняет то, что теперь уже употребляется бессознательно» [Буслаев 18506, с. 45].

Вслед за В. Гумбольдтом и Я. Гриммом Ф. И. Буслаев положил языкознание в основание науки о культуре или народном духе. Ф. И. Буслаев полагал, что сравнительно-историческое начало составляет сущность науки о языке и настойчиво разрабатывал сравнительно-исторический метод, который он стремился распространить не только на область языка, но и на области народной поэзии, мифологии, обрядов и обычаев. По существу это была попытка построить на основе языкознания единый универсальный метод изучения культуры. «...Ясно, что если языкознание стоит на высоте своего предмета, то по отношению ко всем гуманитарным наукам оно есть наука основная, рассматривающая элементарные условия явлений, составляющих предмет других наук этого круга», — утверждал А. А. Потебня [Потебня 1905, с. 643].

По существу в середине XIX в. происходила такая же широкая экспансия лингвистических методов на гуманитарное знание, которая на иных основаниях повторилась в наше время. Как отмечал А. Н. Пыпин, в те годы «мифология, история культуры, древности права, этнография становились часто только прикладным языкознанием» [Пыпин 1891, с. 38].

Следуя гумбольдтовскому направлению, Ф. И. Буслаев осмыслял язык как активную творческую силу или особый мир, лежащий между внешними явлениями и внутренним миром человека. В то же время язык для Ф. И. Буслаева — это наиболее концентрированное выражение культурной традиции.

Ф. И. Буслаев, А. Н. Афанасьев, А. А. Потебня не только учитывали взаимосвязь языка и мышления, но и допускали конструктивное влияние языка на мировоззрение человека, культуру и сферу словесного творчества. Напомним хотя бы выразительные названия работ А. Н. Афанасьева: «Несколько слов о соотношении языка с народными повериями» или «Наузы. Пример влияния языка на образование народных верований и обрядов». Можно привести в качестве современной параллели хотя бы известную статью Б. А. Успенского «Влияние языка на религиозное сознание» (1969).

Ф. И. Буслаев, А. Н. Афанасьев, А. А. Потебня, А. А. Котляревский были убеждены в том, что родной язык — это «свежий родник, хранилище старинных верований и откровений» [Котляревский 1890, с. 253]. Такого же мнения придерживался и В. И. Даль: «Если народоописание разделить на вещественное и нравственное, относя к первому быт насущный, а ко второму духовный, то самый язык народа, а затем способ выражения и сущность выражаемого необходимо должны войти в наши изыскания. У каждого народа не только свой язык, как запас слов или звуков, но и свое красноречие и своя складка ума, т. е. своя риторика и своя особенная форма логики» [Даль 1847, с. 143]. «Толковый словарь живого великорусского языка» (1861-1867, т. 1-4) и сборник «Пословицы русского народа» (1862), составленные В. И. Далем, нужно рассматривать в контексте тех же идей русской филологической классики, что и сочинения Ф. И. Буслаева* А. Н. Афанасьева и А. А. Потебни. Сближение языка и народных верований диктовалось не только общими соображениями, но и реальной лексикографической практикой и навыками такого подхода к народной культуре, который ныне называется комплексным или этнолингвистическим.

Внимание Ф. И. Буслаева, А. Н. Афанасьева, А. А. Потебни неоднократно привлекали проблемы народной этимологии, запреты и поверья, связанные с речевым поведением, фольклорные жанры, в которых проявляются магические функции языка: заговоры, клятвы, проклятия и благопожелания. Важно, что подобные явления осмыслялись ими не как аномалии, а как естественные выражения самой сущности языка.

А.           А. Потебня усмотрел в народных суеверных воззрениях на слово предпосылки философских идей Платона [Потебня 1905, с. 402, 450, 484, 488-490]. Эти наблюдения развил П. А. Флоренский в работе «Общечеловеческие корни идеализма» (1909). Роль слова в генезисе мифа исследовали также А. Ф. Лосев и О. М. Фрейденберг, которые учитывали соображения А. А. Потебни [Лосев 1927, с. 157, 158-159; Лосев 1990, по указат.; Фрейденберг 1936, с. 21-22 и др.; Фрейденберг 1978, по указат.].

Ф. И. Буслаев и А. Н. Афанасьев, А. А. Потебня и А. Н. Веселовский способствовали выработке оригинальной концепции поэтического слова, готового выражать психологические глубины личности и, более того, представляющего собой единственное орудие, с помощью которого человек в силах прийти к объективации неосознанного содержания своей психики. Это слово обладает неисчерпаемыми смысловыми потенциями, и каждый волен понимать его по-своему. Оно интересно не столько тем, о чем сообщает, столько тем, о чем умалчивает. Ф. И. Буслаев и его современники проявляли особое внимание к «живописности» слова, его способности хранить некий музыкальный звук и пробуждать ответный звук в душе человека. Они осмыслили слово как стимул для воспринимающего сознания, как сигнал, который должен пробудить творческую активность другого человека. Новый идеал поэтического слова впитал в себя не только опыт романтизма и гумбольдтианства, но и опыт фольклорно-мифологического осмысления языка.

Филологические концепции А. А. Потебни и А. Н. Веселовского ориентировали писателей и поэтов эпохи символизма на то, чтобы использовать слово как многозначный образ, предполагающий возможности неожиданных прочтений и генерирующий новые смыслы. «Символисты, преувеличенным жестом, указали нд творческую стихию языка, на воссоздание слова в каждом единичном акте творения, на законность словотворчества, поскольку оно формируется согласно общему стилю и природе данного языка... Для многих с тех пор открылась жизнь слова, его красота, его ценность. Слово перестало быть только внешним знаком сообщения, сигналом, а приобрело характер художественного произведения („каждое слово есть художественное произведение" — Потебня)» [Из писем Флоренского 1991, с. 93].



загрузка...