Глава девятая «МОЗГ» АРМИИ С ОДНИМ ПОЛУШАРИЕМ

Глава девятая «МОЗГ» АРМИИ С ОДНИМ ПОЛУШАРИЕМ

Так случилось, что в моей судьбе было предначертание пройти через всю штабную лестницу, от батальона до главного штаба.

Почти шесть лет работы начальником штаба дивизии стало хорошей штабной школой. Познав все тонкости работы в войсковых штабах тактического звена, я с болью и вместе с тем с опасением шел в высший штаб, в совершенно иную среду штабного труда и взаимоотношений военных чиновников.

С дивизией меня связывало не только относительная самостоятельность и свобода штабного творчества, но и хорошо сработавшийся коллектив трудолюбивых и талантливых работников, прекрасных специалистов ракетного и военного дела в целом.

Мне бы не хотелось, чтобы читатель моих записок склонился к мысли, что он встретился с очередными мемуарами. Нет, я далек от того, чтобы читатель тратил время на чтение моей автобиографии или воспоминаний. Более того, я не стремлюсь к субъективной оценке тех событий, участником которых мне пришлось быть. Я буду рад, если помогу хотя бы чуть-чуть будущему читателю понять мысли и тревогу того безвестного офицерского большинства, которому судьба уготовила быть свидетелями кровавых столкновений, убогости и яркости таланта простых людей, лишений и тягот армейской жизни, в составе могучих вооруженных сил и, наконец, убогости и мифичности падающих обломков былого колосса.

Я не скрываю, что многое из того, что мне пришлось испытать в жизни, я мучительно переосмысливал уже в те годы, когда свободный от службы и всяких дел и сравнительно не нуждающийся в добывании куска хлеба, пересматривал сложившийся свой взгляд на людей и события тех лет.

Итак, меня ожидали чертоги высших штабов.

Много в нашей и зарубежной печати сказано о роли и значении штабов. Издавна их стали называть «мозгом армии». Трудно с этим не согласиться, а для ракетных войск это особенно точное определение. Главный штаб ракетных войск стал тем стержнем, вокруг которого рождались и облекались в практические дела идеи и способы становления и развития войск. Располагая мощными организационными структурами по вооружению, эксплуатации, разветвленными службами оперативного и технического обеспечения, главком все приводные ремни сложной системы управления стратегическими силами сосредотачивал в главном штабе, куда были стянуты способные и хорошо подготовленные генералы и офицеры.

Являясь по своей сути составной частью генерального штаба, главный штаб более квалифицированно и конкретнее генерировал идеи и проводил работу в войсках.

История Ракетных войск стратегического назначения молода, и о них сказано очень мало. Незначительные попытки описать в виде военно-исторического труда «Ракетные войска стратегического назначения», изданного в 1992 г. небольшого опуса под редакцией М.Г. Григорьева и другие отражали, главным образом, историю развития вооружений и «заслуг» руководства страны и вооруженных сил. К сожалению, до настоящего времени написано о людях, стоящих у истоков нового вида войск, неприкрашенной правды об ошибках и промахах высшего руководства страны и армии, допущенных при создании и развитии стратегических ядерных сил.

На начальном этапе моей службы в ракетных войсках, где я прослужил свыше 13 лет, я занимался организацией конкретного дела на местах, претворением замыслов, которые рождались в головах людей из высших штабов.

Остальные годы напряженного труда были отданы армейскому и центральному штабным звеньям. Это был период интенсивного развития и освоения войсками самоходных пусковых установок. Как никогда потребовались новые идеи по выработке совершенно других способов боевого применения ракетных полков и дивизий, вооружаемых этим оружием. Многие военные концепции оказались отброшенными. Стало очевидным, что необходим ракетчик с новыми взглядами, встал вопрос пересмотра боевого управления. Наши училища, военная академия не были готовыми в короткие сроки пересмотреть программы обучения и тем более привить офицерам навыки работы с людьми, эксплуатирующими новое оружие. Все, что было в методах обучения войск, казалось мелким новшеством по сравнению с революционным воздействием на ракетное вооружение подвижных средств базирования.

Главный штаб взял на себя основную роль, как это и следовало, ибо генеральный штаб с огромными военно-научными структурами «закопался» в поисках обоснования все увеличивающихся аппетитов оборонного комплекса в достижении пресловутого паритета вооружений. К этому времени главный штаб сложился в достаточно слаженный, самостоятельный организм, способный видеть перспективу развития войск и надежно поддерживать их боевую готовность.

Коренное отличие ракетных войск от остальных видов вооруженных сил, имеющих вековые традиции и устоявшиеся принципы их строительства, было в том, что Ракетные войска стратегического назначения были полностью развернуты, снабжены и изготовлены для выполнения стратегических задач по сигналу Верховного главнокомандования. Если выражаться устоявшейся военной терминологией, это значит, что ракетные войска жили стандартами военного времени, не нуждались в отмобилизовании и сосредоточении в заданных эшелонах развертывающейся группировки войск.

С этой высоты беспристрастного наблюдателя мне казалось бы интересным найти объективную оценку роли Главного штаба, позволяющую признать его «мозгом» нового вида войск. И здесь не менее важно показать людей и события, психологический климат в коридорах, волю и слабость, ум и тупость жителей штабных этажей.

Полагаю правомерным еще раз повторить, что появление после войны Главных штабов, как и главкоматов, не вызывалось объективной необходимостью. В суженных рамках прав в военной области, зависимые от Генерального штаба, главкоматы оставались стесненными в принятии решений и тем самым в эффективности своего влияния на состояние дел в войсках. Генеральный штаб постепенно отошел от традиционной концепции верхней ступени, возглавляющей весь объем военного строительства. В деятельности высшего звена все более стал обозначаться отход от повседневных, конкретных вопросов руководства войсками. Генеральный штаб постепенно стал превращаться в орган военной статистики, придаток партийного центра, в политический орган. Нельзя сбрасывать со счетов того, что создание пяти главкоматов привело к чрезвычайно раздутому центральному аппарату министерства обороны.

Громоздкость военной организационной структуры стало благоприятной средой для пышного расцвета бюрократии, привела к распылению ответственности и к снижению инициативы. С другой стороны, отход от решения повседневных задач, слияние с партийными структурами усилило политизированность аппарата, поставило в зависимость от политической конъюнктуры. Этим объясняется приверженность высших военных чиновников к различного рода политическим группировкам. Открытая скан- дально-политическая суетливость в высших военных кругах в лице Ахро- меева С.Ф., Варенникова В.И. и других не свойственна армии, особенно русской.

Негативность этого явления в армейской среде таит опасность копирования низшими инстанциями, а отсюда массового брожения.

Прежде чем начать аналитическое движение по лабиринтам Главного штаба, хотелось бы вскользь взглянуть на армейское звено, обратить внимание на фигуру командующего и аппарат штаба ракетной армии.

Рутинность и чрезвычайно малая ответственность этого звена всегда были очевидны. Главная причина тому была в искусственности его места в организационной структуре войск. Она появилась не в силу острой необходи мости, а по воле маршалов, возглавивших новый вид Вооруженных сил. Они привыкли иметь в подчинении традиционные структуры, армии, дивизии, полки, много полков. Полководец Н.И. Крылов, что хотел, то и получил: вместо ракетных корпусов - ракетные армии, вместо дивизионов - полки. Представляете, сколько полков, если раньше каждый полк включал два- три дивизиона?

Всплеск маршальских звезд в конце войны и первые послевоенные годы родил проблему, куда их девать. Одного отдали Польше, размножили должность заместителя министра до 13, ввели посты главкомов, назначили на военные академии, до войны их возглавляли генерал-майоры.

Ракетные войска создавались наспех, без основательной проработки боевого управления. Новое оружие требовало глубокой разработки основ его боевого применения и производное из этих организационных форм. В действительности произошло как раз наоборот. Начали с того, что перенесли всю организацию с существующих традиционных родов войск. Кажется, все было очевидным, что когда ракеты и ядерное оружие изменили представление о войне, когда все наблюдения старшего поколения безнадежно устарели и анализировать тактику и стратегию тех лет все равно, что изучать поведение конницы Чингисхана или замысел Петра I под Полтавой, нужен новый, современный подход.

У истоков создания ракетных войск со всей очевидностью присутствовало еще не оформившееся представление о характере войны в новых условиях и слишком выпяченное волевое решение политбюро. В силу этого весь процесс создания необычного вида войск пошел по старым стереотипам, применимым, разве что, для сухопутных войск и авиации. На начальном этапе формирование шло под диктовку артиллеристов, поставленных во главе войск. А ведь когда решался вопрос о главкомате, ракетные войска могли оказаться в составе ВВС, или даже ПВО. Предложили М.И. Неделину, он не отказался. А потому в штатной организации была выбрана линейная артиллерийская схема: дивизион, полк, дивизия. Приход в войска общевойсковых начальников (Москаленко К.С., Бирюзов С.С. и, особенно, Крылов Н.И.) не принес новых мыслей в коренные вопросы строительства ракетных войск. Более того, происходит еще более ощутимое отторжение организационной структуры войск от способов их боевого применения. Принимается решение на замену ракетных корпусов на ракетные армии, упраздняется такая организационная единица, как дивизион, количество полков увеличивается более чем вдвое. Полководческое начало этого «решительного» шага не вызывало сомнения.

В чем же видится суть поднятой проблемы? Если ее рассматривать в классической форме, то еще с доисторических времен в бесчисленных столкновениях племен, народов, государств на полях сражений творцом военной мысли выступал вождь, военачальник. Если в масштабах страны стратегические решения всегда принимались верховным главнокомандующим, то правом на его претворение всегда наделяется тот, кто руководит на театре военных действий, на поле сражения или боя. По Наполеону, полководец не тот, кто подает идеи, а тот, кто, не боясь ответственности, претворяет их в жизнь.

Короче говоря, основная тяжесть в подготовке замыслов, принятии решений на операцию, сражение или бой всегда ложилась, и это будет всегда, на конкретного командующего, командира. Более того, он наделялся всей полнотой власти в пределах поставленных задач, правом на изменение своих решений в зависимости от складывающейся обстановки.

Вот именно в этом главное, коренное отличие нового вида войск.

Боевые задачи, иначе говоря, цели для поражения, каждой пусковой установке, а тем более время нанесения удара стратегическими ядерными силами, назначает только высшее политическое и военное руководство государства.

А это значит, что каждая пусковая установка, заблаговременно нацеленная, по решению верховного главнокомандования, на одну или несколько целей по общему или избирательному сигналу, должна произвести пуск ракеты с ядерной боеголовкой в точно установленное время. Таким образом, в цепи боевого применения выступает два звена: высшее - командное и низшее - исполнительное. И если вести речь с чисто инженерно-техничес- ких позиций, то идеальная система боевого управления должна включать кнопку «ПУСК» на высшем звене и приемное командное устройство, выполняющее исполнительские функции по управлению непосредственно автономными системами ракет.

Но совершенно безлюдную систему создать проблематично, хотя в этом направлении исследования и даже конструкторские попытки были. А поскольку это осталось в головах и на бумаге, присутствие войск остается реальностью. Там, где люди, всегда возникают сложные проблемы обеспечения жизнедеятельности, поддержания боевой готовности с ее главными составляющими, такими, как боевое управление, обучение, эксплуатация вооружения и боевой техники. Становится очевидным, что казалось бы на первый взгляд, сверхкороткая цепочка «верх-низ» обрастает сложной цепью вопросов, слагаемых боевой готовности.

И все же в обсуждении этого вопроса я исхожу из того, что вся начинка между верхним и нижним звеном, все, что промежуточно, выполняет второстепенную роль, а отсюда на ее расходы, на ее поддержание нужны минимальные усилия, отвечающие действительной необходимости. Бесспорно, что какая-то часть таких промежуточных ступенек необходима, возможно, даже и для дублирования части функций высшего звена, и, особенно, для организации поведения в чрезвычайных ситуациях.

Но уже при первом взгляде бросается чрезмерно необоснованное количество промежуточных ступеней. Можно допустить, что такие звенья, как

 

 полк, дивизия приближенные к исполнительному звену, видимо, располагают правом на аналитический пересмотр их роли.

Что же касается армейского звена, на сегодня чрезмерно структурно перегруженного, находящегося за сотни, а то и тысячи километров от боевых позиций, выглядит явным излишеством и его присутствие продиктовано далеко не соображениями боевой готовности.

Хотелось, чтобы мои рассуждения были бы истолкованы, не как попытка «раскачать» сложившиеся традиционные представления о структурном совершенстве, а, как стремление достичь стабильной безопасности содержания тысяч ракетных систем и ядерных средств.

Хотим мы или нет, но объективно аппарат командующего ракетной армии и ее штаб искусственно подвешены между звеньями управления практически поглощающими все без исключения вопросы боевого применения жизни, быта войск. Импульсивная эффективность этой ступени в сложной лестнице управления полностью зависела от степени ответственности и работоспособности ее руководителей. При этом часть, скажем незначительная, функций высших звеньев все же оттягивалась. В первую очередь кадров, контроля и обучения руководства подчиненных звеньев, хотя они вполне решаемы высшими звеньями. Затрагивая этот вопрос, я даю себе отчет в том, что за прошедшие десятилетия существующая система выглядит уникальной и в этом есть некая константа, неподвластная теперь уже времени и тем более пересмотру.

Задуманное общевойсковыми головами как оперативное звено по аналогии других видов войск, по своей сути оно сформировалось внутри себя без права планирующих функций по проведению операций, по громадному комплексу материального и оперативного обеспечениям, которые ложатся на командующего общевойсковой армии.

Предпринимая попытки показать необоснованность армейского звена в ракетных войсках, я бы осмелился, не в угоду существующим теориям, пойти несколько дальше в сторону формирования негативного вывода о праве на существование так называемых операций ракетных войск и тем более операций ракетной армии или группы армий. Очевидно, что ядер- ные силы как средство стратегического воздействия призваны решать задачи глобального характера, в масштабе всей войны, путем нанесения ударов с ее началом или в ходе последующих этапов. Можно полагать, что это были бы одноактные действия, которые могли быть решающими для исхода всей войны. В этих условиях проблематично найти место операциям только ракетных войск, а тем более армейских объединений. Ни главнокомандующий ракетными войсками, ни командующие армиями, а тем более низшие звенья не наделены правами в главном - в принятии решений на боевое применение подчиненных сил и средств, как это традиционно существует в сухопутных войсках, авиации и военно-морском флоте.

Рассчитываю, что я своими гипотетическими предположениями не слишком утомил читателя, уведя его от наблюдений за жизнью к бесплодной теории.

В армейский аппарат меня втолкнули в качестве начальника оперативного отдела - заместителя начальника штаба армий. 50-я ракетная армия, или как ее именовали по месту размещения, Смоленская, была одним из первых объединений ракетных войск, переформированная из воздушной армии.

Костяком командования и штаба стали коренные авиаторы с недюжинным боевым опытом. Таким был и командующий генерал-полковник Добыш Ф.И., как принято говорить о таких, «настоящий морской волк» военной авиации. Заслуженный летчик дальней авиации, Федор Иванович, был классическим представителем командирской демократичности, распространенной среди военных летчиков еще со сталинских времен. Долго не выветривался дух авиации из коридоров и кабинетов штаба армии, устойчивы были традиции.

В авиации незыблемой была традиция, я бы сказал, святого отношения к боевой технике и оружию. Это сыграло положительную роль особенно в первые годы ракетных войск, если в авиации надежность летательного аппарата была связана с жизнью экипажа, то любые отклонения от нормы в поведении ракетно-ядерного оружия таят в себе угрозу катастрофы, сопоставимой с крупными катаклизмами, постигшему человечество. Бывшие авиаторы быстрее остальных стали это понимать, нельзя было не видеть позитивного влияния этой традиции.

Вместе с тем, жизнь показала, что из авиации было привнесено и негативное. В ВВС учитывались, главным образом, летные происшествия, с ними боролись, тщательно анализировали. Все то, что происходило, как у нас было правило называть, на земле, не вызывало особой тревоги, в авиачастях иногда наблюдалось пренебрежительное отношение к повседневному порядку, организованности и дисциплине. Летчики во всех гарнизонах выделялись своим буйством, пьяными оргиями, в их среде процветало панибратство. Не был лишен таких привычек и первый командующий ракетной армией в Смоленске.

Однако объективности ради, я должен сказать, что штаб армии представлял собою довольно сплоченный, работоспособный организм. Безошибочно можно утверждать, что заслуга в этом принадлежала начальнику штаба армии генерал-лейтенанту Герчику К.В. Этот человек, по моему мнению, заслуживает того, чтобы о нем было сказано несколько больше.

Впервые я с ним встретился в 1963 году, когда был направлен для прохождения службы в эту армию. Первое мое впечатление о его незаурядности и высокой военной эрудиции, думаю, было близким к истине. Когда я прибыл в штаб армии, он был назначен на должность командующего армией. Впереди у меня была повседневная напряженная совместная работа с этим человеком на протяжении более четырех лет.

Своими умственными способностями К.В. Герчик выгодно выделялся не только среди своего окружения, но берусь сказать, среди всех тех начальников, с которыми мне приходилось встречаться. Обладая поразительной памятью, знаниями, ориентированными не на уровень массового сознания, он быстрее и глубже воспринимал события, легко разгадывал скрытый их смысл, хорошо ориентировался в хитросплетениях партийной и военной верхушки. Ничего не могу сказать о его мировоззренческих и, тем более, политических взглядах, ибо он был не только умен, но и достаточно скрытен, чтобы в те годы проявить что-нибудь свое, отличное от насаждающего властями. Но в работе, в личном поведении он руководствовался своими взглядами, стремился вести свою, самостоятельную политику.

Вместе с тем это был крайне честолюбивый человек. Он вписывался в известную характеристику, которую как-то высказал У. Черчилль в адрес фельдмаршала Монтгомери: «Он всегда был великолепен в поражении и совершенно невыносим в победе». Многие его подчиненные быстро улавливали эту слабость в его характере и нередко использовали для своих далеко не корыстных целей».

На должности начальника штаба К.В. Герчик был более доступен людям, допускал в своем присутствии полемику, иногда даже возражения. Это позволяло ему лучше знать достоинства и слабости людей, более правильно проводить их подбор и, как мне казалось, создать работоспособный коллектив штаба армии. На должности командующего Герчика как бы подменили, здесь он проявил свои не лучшие качества. Честолюбие наложенное на властолюбие приняло для него угрожающие размеры, окрасилось самолюбованием, полным неприятием не только возражений, но присущих для этого звена обсуждений и коллективных начал.

«Более казаться, чем быть» - стало как бы для него наваждением. Все его поведение создавало впечатление, что в качестве командующего он как бы временно, все говорило о том, что он постоянно ждал приказа о назначении его на более высокую должность. Я чувствовал, что ко мне он испытывал не только служебное доверие, но и личные симпатии, он неоднократно делился своими сугубо личными мыслями. Например, одно время он с нетерпение ожидал вызова для беседы в связи с возможным назначением на другую должность. Безусловно, он хотел этого назначения, но, тем не менее, как бы поделился своими сомнениями:

- Как ты считаешь, давать ли согласие, если мне предложат пост начальника ГУКОСС? (ГУКОСС - главное управление космических сил, в те годы было в составе ракетных войск). Иными словами он видел себя в другой роли. Зачисляя его как бы в ряды «военных интеллектуалов», я бы отказался утверждать, что он был знатоком людей. Из большого многообразия характеров, способных умов, опытных методистов он отбирал таких, в которых вскоре разочаровывался, нередко сам признавал ошибочность назначения. Особенно это было достаточно очевидным на многочисленных его выдвиженцах из состава 7-й ракетной дивизии, которых он забирал на высшие должности не по деловым качествам, а в угоду постоянным напоминаниям свыше о значимости этой дивизии в боевом составе армии. Таким путем в армейский аппарат пришли Кириленко Н.И., Жуков Ю.А., Волков А. П., Жуков Н.И. и другие.

Наряду с неординарным аналитическим складом ума, К.В. Герчик обладал довольно сильным характером. Уверенная самостоятельность в его суждениях и в повседневных действие для армейских условий были удивительными. Это особенно проявлялось в организации работы аппарата командующего. Поражало то, с какой тщательностью вникал в разработку месячных, годовых календарных планов и с каким-то, как мне казалось, удовольствием сам же ломал эти планы, утверждая, что планы для того и создаются, чтобы их изменять. При этом он любил, отменив то или иное мероприятие, не спешить объявлять свое решение и тем держать людей в напряжении. В главных вопросах жизни войск, тем более в таких, как боевое управление, планирование боевой деятельности войск, организации боевой подготовки, особенно мероприятий, связанных с ресурсом ракетного вооружения и боевой техники, армейское звено решающей роли мс имело. Безусловно, что К.В. Герчик это понимал, и когда ломал планы работы управления и штаба армии, то не сомневался в безопасности своих действий.

Еще одну метаморфозу в характере этого военачальника хотелось бы подчеркнуть. Будучи на посту начальника штаба армии, К.В. Герчик отличался своей открытостыо, доступностью и даже некоторой демократичностью, если был не всеми любим, то пользовался уважением большинства людей армейского аппарата.

На посту командующего К.В. Герчик буквально изменился на глазах своих сослуживцев. Теперь он стал замкнутым, недоступным, легко переходил на грубость, создавал обстановку какой-то неопределенности, нервозности. Такое поведение командующего еще больше увеличило отрыв от аппарата. Опираясь на людей с далеко не идеальными личными качествами, способными главным образом щекотать начальнику самолюбие, он, в конце концов, потерял связь со своими заместителями, штабом и доверие верхов. Так он оказался одиноким в окружении сотен своих непосредственных подчиненных.

Каждый человек по-своему уникален, встречались начальники разные, но Герчик в моей памяти оставался самой колоритной, а в последствии - одиозной фигурой. При его незаурядности и природных способностях в отношениях с людьми он все больше проявлял бестактность, непримиримость к чужим мыслям, отличался каким-то патологическим стремлением к беспрерывному дерганию подчиненных, не говоря уже о его язвительности и сарказме. Ни в ком другом мне не приходилось видеть такого чванства, высокомерия. Тем более это трудно понять, поскольку все знали, что он выходец из простой белорусской семьи, родители и братья жили в деревне под Слуцком. В любых своих проявлениях, в решениях и делах, в повседневных мелочах он от самих приближенных ждал боголепия и восхищения. Припоминается один из случаев, каких было немало - яркое свидетельство самодурства этого своеобразного человека.

Любимым занятием К.В. Герчика было неожиданное появление в одной из дивизий, как правило, в сопровождении одного-двух человек. К прилету он озадачивал своих помощников сбором каких-либо статистических данных или проверкой достоверности поступившей информации. Сам же уединялся с командиром дивизии, редко бывая в полках.

Так было и в этот раз. Герчик по телефону сказал мне, что мы вылетаем в 13 часов в Поставы (Белоруссия, там базировалась 32-я ракетная дивизия). При штабе армии была эскадрилья транспортной авиации, в составе которой имелся специально оборудованный двумя салонами самолет Ан-24 - самолет командующего. Использовал он его, как персональный автомобиль.

Через несколько минут К.В. Герчик попросил, чтобы я оповестил о вылете полковника Зверева В.П., заместителя начальника политотдела, он приглашался в самолет. Все в штабе знали «болезнь» Герчика - неожиданными поступками обескураживать подчиненных. Поэтому я попросил дежурного по управлению, чтобы он немедленно позвонил мне в случае появления на выходе из здания командующего. В 12.30 я решил уточнить, не вышел ли Герчик. Дежурный, пытаясь извиниться, доложил, что командующий выехал на аэродром. Во дворе стояла моя машина, на хорошей скорости я устремился на аэродром. Герчик уже в самолете, с укором смотрел на меня. Зверева нет, но с минуты на минуту он должен появиться. Но Герчик не был бы самим собою, если бы стал ждать какого-то полковника. По его команде взревели двигатели, и через несколько минут самолет пошел на взлет. На рулевой дорожке Зверев подавал какие-то знаки. Герчик отвернулся от окна и молчал. Через 30 минут мы были в Поставах и выехали в штаб дивизии. Герчик обратился ко мне с вопросом, где сейчас находится Зверев. Видимо, уже не на рулежной дорожке. Приказал ему выделить другой самолет. Это уже откровенное самодурство. Он знал, что все самолеты задействованы, в резерве оставался единственный Ан-2, или как его называли «кукурузник». Допуск для полетов по погоде был на пределе, мы летели с локатором, обходя грозовой фронт. Ан-2 локатора не имел. Зверев был болезненным человеком, тяжело переносил полеты даже на скоростных самолетах. Кто летал в плохую погоду на таких самолетах, как Ан-2, тот может понять это. Но приказ передан, и бедный Зверев вынужден был лететь. Я уже не говорю о том, что это было очередное расточительство, перелет самолета стоил не дешево. Но Герчика это не беспокоило, он любовался своим положением хозяина. Через три часа мне доложили, что В.П. Зверев прилетел, но находится в лазарете. Нашел я его в обессиленном, если не в тяжелом состояния. Он нашел силы, чтобы сказать в адрес Герчика несколько «теплых» слов. Герчика Зверев больше не интересовал. Но когда кто-то из дивизии проговорился, что Зверев в медсанчасти, Герчик насторожился. Этот сильный человек не был лишен слабостей. Их немало, но по службе всегда бросалось в глаза то, что он избегал личной ответственности, терялся перед старшими начальниками, пасовал, не скрывая от подчиненных.

Как-то завершив одну из очередных проверок дивизии, размещавшейся в Литве (штаб находился в Каунасе), мы остались не удовлетворенными ее результатами. Герчик решил в моем присутствии поговорить с командиром дивизии генерал-майором Абрашкевичем В.Н., дать ему возможность исправить общую оценку состояния боевой готовности дивизии. К.В. Герчик предложил Абрашкевичу или отложить свой плановый отпуск, хорошо потрудиться с таким расчетом, чтобы к осени вновь представить дивизию для проверки, или же согласиться с низкой оценкой. Слово было за командиром дивизии. Абрашкевич наотрез отказался от переноса своего отпуска, а значит и от повторной проверки. Герчик К.В. знал этого командира, не раз говорил о его шкурничестве, но к такому ответу не был готов, он был буквально ошарашен. То, что Абрашкевич слыл лентяем, больше времени проводил на охоте, не гнушался лицемерия, лжи, было понятно, другим его мало кто знал, но чтобы так открыто предать людей, пренебречь достойной оценкой труда большого коллектива, стало действительно для нас неожиданностью. И Герчик в оценке морального падения этого человека не поскупился. Он со всей своей язвительностью, возмущением обрушился на этого, как он выразился, случайного человека на таком высоком посту. Абрашкевич, видимо, не оценив низости своего поведения, не ожидая такого взрыва возмущения со стороны командующего, повел себя более чем странно для нас. Он вдруг медленно стал сползать со своего стула на пол. Герчик в растерянности уставился на меня. Я не сомневался, что это была еще одна уловка этого недостойного генерала, но все же посоветовал Герчику вызвать врачей. Через несколько минут Абрашкевича на носилках унесли в лазарет.

Но теперь мне, в свою очередь, надо было возиться с Герчиком. Он никак не мог побороть свой испуг от случившегося. Казалось, что Абрашкевич достиг, чего хотел. То, что произошло, Герчик отнес на свой счет. Он считал, что в разговоре с Абрашкевичем не учел состояния его здоровья и теперь может произойти непоправимое. Но все же он начал оправдываться, что ничего убийственного он не говорил, ведь я могу подтвердить, если потребуется, что велся обычный, деловой разговор. Я стал его успокаивать, но Герчик скрыто запаниковал, боясь последствий лично для себя. По глазам прибывшего начальника штаба дивизии полковника Швырева А.Ф., было видно, что Абрашкевич специально закатил эту сцену, но прямо об этом сказать не мог, ведь он был подчиненным этого «актера». Герчик, не видя выхода, бросился звонить в Москву о случившемся. Наши со Швыревым уговоры не помогали, мы вызвали врачей. Абрашкевич чувствует себя нормально - был их ответ. На следующий день о случившемся знали все офицеры, ждали реакции со стороны Герчика, но она так и не последовала.

Не могу утверждать, что Герчик обладал некоторой трусостью, но было заметно, когда он встречал сопротивление или отпор со стороны наиболее смелых, а тем более нахальных, подчиненных, он, как правило, пасовал и старался замять возникшее недоразумение. Особенно это наглядно проявлялось у него в среде политработников.

В свое время на должность заместителя начальника политотдела, на место ушедшего в запас упоминавшегося Зверева, прибыл подполковник Ку- ринный И.И. Казалось, ничего в этом экстраординарного не было. Если В.П. Зверев, тоже политработник, был спокойным, даже тихим, всеми уважаемым человеком, то вновь прибывший был совершенной ему противоположностью.

Бывший комсомольский вожак в ракетных войсках, успевший поработать начальником политотдела дивизии, Куринный И.И., был довольно известной личностью среди политработников.

По уставу он должен был представиться своему непосредственному начальнику генерал-майору Хренову С.М., но не таков был этот молодец. Первый свой визит он наносит командующему армией, и не без умысла. Во- первых, он должен был с первых дней показать главному начальнику, кто он таков и как с ним надобно обращаться. Во-вторых, ему должны немедленно предоставить лучшую квартиру. Такой была квартира только что убывшего к новому месту службы генерала Неделина B.C. На его должность уже назначен генерал-майор Жуков Ю.А. Надо сказать, Герчик был шокирован такой открыто наглой напористостью этого молодого человека и настолько перетрусил, что тут же приказал переоформить квартиру на Куринного И.И.

О Герчике можно много говорить, и он этого заслуживает. Но звезда его этого неординарного человека быстро закатилась, так и не вспыхнув в полную силу. Помню, я уже был в главном штабе, когда К.В. Герчик в свои 60 лет был неожиданно для него и всех нас уволен из армии.

Армейское управление вместе со штабом, внушительное по своей численности, жило обособленной от войск, жизнью. Штаб из шести отделов, управление главного инженера, немалое количество специальных служб (автомобильная, химическая, инженерная, финансовая, медицинская и Другие), особняком стоящий политический отдел несли контролирующие функции, дублировали аналогичные органы высшего звена. Весь этот большой коллектив лучших специалистов, изъятых из войск и поставленных вне дела, не нес юридической ответственности за состояние боевой готовности войск, исправно выполнял роль квалифицированной дубинки в руках командующего.

Армейское звено не несло снабженческих функций, однако в его штатах числился аппарат тыла.

Существование подобной структуры было явным анахронизмом, и в последнее время ни у кого не было сомнения, что это звено будет упразднено. Но начатая перестройка в стране и как будто бы в армии так и не затронула ракетные войска, крушение же 1991 года еще больше осложнило и прикрыло подходы к ним. Ракетные войска оказались разодранными новыми границами, за ближним рубежом оказалась 43-я ракетная армия, дислоцирующаяся на Украине, отрезаны несколько дивизий в Белоруссии. В России продолжают здравствовать пять ракетных армий. Сегодня, когда вокруг говорят, что из состава вооруженных сил сохранили боевую готовность только Ракетные войска стратегического назначения вполне понятно, что вряд ли кто может высказать что-либо об их реорганизации, а тем более упразднении целого звена. Теперь решение этой проблемы ждать до лучших времен.

А раз так, то, я думаю, наступило время вернуться к Главному штабу ракетных войск. Это действительно тот орган, без которого невозможно представить боевую готовность каждой пусковой установки, жизнь и деятельность каждого полка, дивизии и в целом ракетных войск. Главный штаб был высокопрофессиональным организмом, куда были стянуты наиболее грамотные генералы и офицеры. Здесь решались буквально все вопросы, касающиеся войск, от их перспективы развития до повседневной организации поддержания боевой готовности и боевого дежурства.

Главный штаб - это довольно большой, многоликий орган, состоящий из талантливых руководителей и хорошо подготовленных исполнителей. В малом, большом деле были люди, заслуживающие уважения и правдивого доброго слова.

Ядром Главного штаба было оперативное управление. В те дни, когда я попал в его коллектив, руководил им генерал-майор Ляшик В.В. Первое впечатление об этом человеке оставалось неизменным до конца его дней. Среднего роста, коренастый, какой-то развалистый, новый начальник всем своим видом напоминал добродушного, безхитростного мужика. Лицо его, крупное и смуглое, было изрыто крупными оспинками. Крупные черные глаза излучали ум и благожелательность. В его спокойном, уверенном голосе, угадывался человек, прекрасно знающий свое место, владеющий делом и людьми. Но, видимо, это не была власть генерала, власть старшего. Такие личности не подавляют волю и инициативу подчиненных, они притягивают их своим умом, знанием дела и добропорядочностью.

В беседе со мной В.В. Ляшик кратно обрисовал состояние войск, с которыми мне предстояло работать, рассказал о структуре главного штаба, оперативного управления и изложил мои задачи.

Хотя мне необходимо было осваиваться с новыми условиями, новыми людьми, но характер и самой работы мне был знаком по старому месту службы. Мое становление в новом качестве не было длительным. Как и в штабе армии, главным условием, определяющим степень моей самостоятельности, моего авторитета как специалиста зависело от того, насколько я сумею упреждать всех своих начальников в подготовке и выдаче новых идей и предложений, главным образом по боевому применению ракетных войск. С таким начальником, как Ляшик В.В., делать это было не так просто, но тем не менее, по его словам, мне это удавалось.

Всегда существовало такое странное мнение, что военное мастерство приобретается с первым свистом пули. Видимо, к нам, ракетчикам, это не подходит. Свист ракет может быть последним не только для мастеров, его создавших, но и для всего живого на земле. А поэтому наше мастерство заключалось в том, чтобы не допустить ракетно-ядерную катастрофу.

Именно таким мастером, мне кажется, был Владимир Владимирович Ляшик - талантливый, безо всяких натяжек, штабной работник. Он был сильным во всем. Смело внедряясь в любую самую специфическую область работы своих подчиненных, он одинаково с большой уверенностью превосходил каждого из них по глубине рассматриваемого вопроса. Это был действительно тот самородок, который в известных условиях раскрывает свой талант. К каждой встрече с ним необходима была всесторонняя подготовка. Он не терпел абстрактных рассуждений, мгновенно обрывал доклад подчиненного, если он не носил прикладного характера. Однако он всегда оставался сторонником глубоких знаний предмета; если было необходимо, требовал теоретических обоснований, и вообще был горячим приверженцем творческой мысли.

Всегда было приятно видеть на третьем этаже главного штаба, где размещались «операторы», внешне мало привлекательного, грузного, с тяжелой поступью с перевальцей этого умного, доброго человека. Военная форма еще более подчеркивала округлость и тяжеловесность его фигуры.

Крупное его лицо с отвисающими щеками и мясистым носом никогда не отражало его недовольства или раздражения.

В.В. Ляшик, как большинство умных и самокритичных натур, обладал мягким, тонким юмором. Он умел рассказать смешные или курьезные истории, как правило, из своей богатой жизни.

Службу в ракетных войсках он начал в должности командира полка в городе Тейково Ивановской области. На вооружение полка поступали межконтинентальные ракеты Р-16, которыми в основном вооружались первые ракетные полки и дивизии.

Как-то в один из редких для нас свободных вечеров мы допоздна засиделись в кабинете Ляшика. Беседой завладел хозяин небольшого застолья. Он припомнил первый пуск ракеты, который был проведен группой пуска на полигоне Тюра-Там (Байконур). Полк в приподнятом настроении возвращался в Тейково. В тот год стояло жаркое лето, в вагонах солдаты и офицеры изнывали от зноя и постоянной жажды. Полк двигался одним эшелоном, начальником которого был командир полка. На одной небольшой станции В.В. Ляшик, не надев гимнастерку, в тапочках вышел из вагона, чтобы попить воды. Остановка не была плановой, а поэтому поезд, не задерживаясь, медленно начал движение. Получив удовольствие от прохладного напитка, Ляшик к своему ужасу увидел хвост своего эшелона. Итак, эшелон остался без начальника. Ляшик бросился вдогонку, схватился за поручни последнего пассажирского вагона. Поезд набирал скорость, силы у полковника были на исходе. Из приоткрытой двери выглянула проводница и что есть силы принялась бить флажками по рукам бедного полковника. Ляшик во всю глотку заорал, что он начальник эшелона. Но весь его вид, потное перекошенное цыганское лицо заставили проводницу с еще большим усилием колотить его по рукам. При этом она приговаривала: «Я тебе дам, бандюга, начальника эшелона». Раздетый, без документов неудачный начальник эшелона позорно, как молодой солдат, отстал от своего поезда. Только к концу дня за ним прислали дрезину. Все это рассказывалось Владимиром Владимировичем с таким юмором, что все покатывались от смеха.

Спокойный, уравновешенный, но там, где требовала обстановка, В.В. Ляшик становился твердым и умел показать свой характер.

Памятен был такой случай. Как-то он пригласил меня к себе и сказал, что только что звонил Г.Н. Малиновский, заместитель главнокомандующего ракетными войсками по эксплуатации ракетного вооружения и сообщил, что в первом полку 49-й ракетной дивизии (г. Лида, Белоруссия), который несколько дней, как поставлен на боевое дежурство, надо менять все девять ракет. Промышленность дала брак, это грозит большой неприятностью. Я об этом уже знал, мне позвонили из дивизии, но не успел доложить В.В. Ляшику. Теперь Г.Н. Малиновский советовался с нами, как поступить. Но все было очевидным, мы с Ляшиком в этом были единодушны, надо докладывать главкому, министру и проводить замену ракет, на это потребуется не менее полумесяца. Речь шла о новых ракетах СС-20, которыми начали вооружаться дивизии на Западе страны.

Решили доложить начальнику Главного штаба В.М. Вишенкову. Об этом человеке я еще расскажу, как и о некоторых думах вокруг штаба и его обитателях. К нам присоединился Г.Н. Малиновский. В кабинете Вишенкова находился заместитель начальника главка по вооружению Бородай. Этот главк несет ответственность за качество поставляемого оружия, и как всегда начался поиск подходов, чтобы несколько смягчить ситуацию.

В.В. Ляшик кратко, но в довольно острой форме изложил существо вопроса, не обошел возможных организационных последствий за явный прокол военных, ответственных за прием оружия. Где-то в военной приемке произошел сбой. Но это причины, а последствия более грозны, на продолжительное время полк потерял боевую готовность. Об этом чрезвычайном событии необходимо оповещать Верховному главнокомандованию, т.е. генеральному секретарю и политбюро ЦК КПСС. После этих слов Ляшика, Ви- шенков схватил трубку прямого телефона и начал докладывать главкому. Но В.Ф. Толубко уже знал, что кто-то через его голову об этом доложил министру обороны и в Генштаб. Толубко подозревал в этом Главный штаб и в грубой форме сказал это Вишенкову. Только теперь Вишенков понял, что все это серьезно и почему-то усматривается вина Главного штаба. В панике обрушился на нас. Почему мы не разобравшись бежим с докладом - вот смысл его крика. В этом была неправда, и Ляшик, не удержавшись, ответил ему дерзостью. Вишенков, не находя слов для ответа, разразился матом. Нарушены все нормы этики, но дело не в том: обидно, что мы своей вины не видим. Ляшик, уже не владея собою, ответил ему теми же словами, более того назвал Вишенкова трусом, больше не заслуживающим нашего внимания.

«Пойдем, Григорий Иосифович, писать докладную записку об этом безобразии в ЦК» - были последние его слова. Под непрекращающийся крик Вишенкова мы вышли. Я пытался успокоить Ляшика, но он стоял на своем. Всегда уравновешенный, невозмутимый, Ляшик не терпел несправедливости. Холодная его голова в пылу гнева превращалась в горячий котел. Здесь его ум уступил страсти, мой командир проявил невыдержанность. Я еще раз убедился, что там, где надо, Ляшик мог постоять и за себя и за своих подчиненных.

Бесспорно, что Вишенков В.М. высоко ценил Ляшика. И мы видели, что он был угнетен нашим разговором. Во время обеда он в своей грубоватой манере сказал мне: «Вы тоже хороши, налетели, не дали подумать». Я это отнес к его примирению и высказал извинение от себя и Ляшика.

Министр и Генштаб о случившемся были извещены военной контрразведкой. Мы ожидали больших разборок, вплоть до ЦК. Но не учли мы одного, министр обороны Устинов Д.Ф. встал на защиту оборонки, инцидент был замят. На замену ракет и приведение их в готовность ушло больше месяца. Была бы вина войск, полетела бы не одна голова.

Это не единственный случай, когда ошибки промышленности сваливались на войска. О взаимоотношениях войск и оборонки хотелось бы сказать особо. Я не припоминаю, чтобы эти взаимоотношения не были натянуты, а нередко просто конфликтными. Но всегда последнее слово, как это ни странно, оставалось за промышленностью. Хотя официально военные считались заказчиками, а значит они должны были диктовать условия, на деле все было далеко не так, потому, что в той нашей системе, в отличие от рыночной, все было поставлено с ног на голову. Оборонка купалась в бюджетных ассигнованиях, именно там оседал тот огромный ломоть, который отрезался от бюджета для обороны на столе политбюро. Ракетные войска, на вооружение которых поступали дорогостоящее вооружение и боевая техника, оставались безгласными перед лицом прямого диктата оборонных ведомств.

В центральном аппарате ракетных войск существовали большие возможности по подготовке качественных заказов, контролю за их исполнением. У главкома в подчинении был мощный главк ракетного вооружения, который работал в тесной связи с конструкторскими объединениями, заводами, сетью научно-исследовательских институтов. Главный штаб, остальные главки также имели структуры, курирующие вопросы вооружения, в целом, это был мощнейший коллектив высоких специалистов, способный осуществлять контроль всего цикла от разработки тактико-технических требований на новые образцы вооружения, до его изготовления и поставки в войска.

Когда я прибыл в Генеральный штаб, этот сложный организм начал давать сбои, работал с большим скрипом. Ракетные войска начали оснащаться первым поколением ракетных комплексов с самоходными пусковыми установками. Завершилась разработка и пошли в серийное производство ракеты на твердом топливе для самоходного шасси пусковой установки 15П645, под шифром «ПИОНЕР», или, как назвали ее на западе, СС-20.

В это же время в аппарате главкома совместно с конструкторами была начата проработка малогабаритной межконтинентальной ракеты также на самоходной пусковой установке «КУРЬЕР».

Пришел звездной час нового поколения ракет и пусковых установок. Головным предприятием по разработке этих комплексов стал Московский институт теплотехники (это его открытое название) - научно-производственное объединение под руководством академика А.Д. Надирадзе. Родилась принципиально отличная от раннее принятых на вооружение ракет.

В 1974-1976 годах проводятся испытания первого подвижного грунтового ракетного комплекса с твердотопливной ракетой средней дальности РСД-10 (СС-20). Комплекс поступал на замену находящихся на вооружении жидкостных ракет средней дальности стационарного базирования.

Самоходная пусковая установка этого ракетного комплекса представляла собою уникальный агрегат. На шасси располагалось все необходимое оборудование и механизмы для проведения пуска ракеты.

Совместные летно-конструкторские испытания РСД-10 были проведены на полигоне в Капустином Яре. А первый полк под командованием подполковника Доронина А. Г., оснащенный новым ракетным комплексом, заступил на боевое дежурство в августе 1976 года.

Однако этому событию предшествовала, если можно так сказать, целая эпопея борьбы двух направлений в ракетостроении. Всем хорошо известна знаменитая «катюша», прототип всех последующих ракетных комплексов. Пусковая установка РС (так она официально именовалась) несла на себе твердотопливные ракеты. Но, несмотря на их удачное применение в ходе войны, наши конструкторские бюро в сороковых годах почти целиком переключились на ракеты с жидкостными двигателями. Видимо, толчком этому стал захват нашими войсками документации, оборудования и нескольких немецких реактивных снарядов ФАУ-2, которые снабжались жидкостными двигателями.

Конструктор Королев С.П., получив в свое бюро эту ракету, фактически стал единоличным властелином в советском ракетостроении, горячим приверженцем кислородных ракетных двигателей.

Вместе с тем сами условия тех лет способствовали преимущественному положению этого направления. Ценный опыт немецких создателей ФАУ (-1,-2) предполагал, что ракеты на жидком топливе нацеливать проще, головные части ложатся на цель точнее. Немаловажное значение имело то, что жидкостные ракеты в производстве были дешевле и делать их можно было быстрее. Наше руководство стремилось получить в свои руки такое оружие сегодня и как можно больше.

США значительно раньше нас поняли выгоду и безопасность твердотопливных ракет. На смену последним жидкостным ракетам «Атлас», «Титан» пришло новое поколение межконтинентальных твердотопливных ракет типа «Минитмен», «Поларис», «Посейдон», и новейшая ракета морского базирования «Трайдент».

Наши компоненты жидкого ракетного топлива типа несимметричного ди- метилгидразина («гептил»), азотного тетраксида («амил») по их токсичности можно было отнести к средствам массового поражения. Не одно поколение ракетчиков испытало на себе страшную разрушительную силу этой жуткой топливной отравы. Немало их, получивших смертельные дозы, а еще больше оставшихся на всю жизнь неизличимыми инвалидами, с разрушенной нервной и другими системами организма. Мало кому удавалось, побывав в местах хранения таких топлив или заправки ракет, уйти не глотнув ядовитых паров.

Но скажите, когда у нас по-настоящему учитывалась безопасность людей? Травили их в научно-исследовательских институтах, на производствах атомной промышленности, в ходе бесчисленных испытаний на полигонах. Чего стоило одно лишь бесчеловечное решение сбросить атомную бомбу в ходе учения, проводимого под руководством прославленного полководца Г.К. Жукова в районе Тоцкого, вблизи населенных пунктов, а потом сразу же послать в эпицентр взрыва войска, чтобы натурально увидеть и оценить эффективность нового оружия. Такой жестокости не знала история человечества.

Сколько у нас проведено пусков ракет в ходе испытаний, запусков космических спутников земли, космонавтов, да мало ли каких пусков, просто для показа оружия и мощи страны руководству, зарубежным гостям. Такие пуски проводились с полигонов, размещенных в глубине территории страны. Взлетали ракеты, падали на землю первые, вторые их ступени, различные отсеки, падали прогоревшие, а нередко с остатками ядовитого топлива. И все это на головы наших людей. Разбрасываемый яд подхватывался водой, ветром, отравляя землю на сотни километров. Видимо, тогда слова «экология» в русском языке не было.

Мы всегда решали задачи чрезвычайной важности, мира, войны, мирового противостояния и др. Важнее личности человека у нас всегда были интересы партии, государства, ради этого мы гордились количеством жертв. Мы гордились жертвами сталинских пятилеток, мы гордились жертвами войны. Нас охватывало «радостное» чувство, когда мы слышали огромное число погибших в блокадном Ленинграде.

Говорили, что когда Сталину доложили об огромных наших потерях под Харьковом в 1942 году, то он сказал: «Нам дешевая победа не нужна». Вождь был прав. Теперь у нас есть великая победа. Вот если бы германцев разбили, как обещали «малой кровью», да еще бы на чужой территории, не было бы у нас великой победы и великого народного ликования. Но «величайший полководец всех времен и народов» просто врал, назвав число погибших советских людей в годы войны в семь миллионов.

В кабинете одного из партийных бонз под портретом Сталина были выбиты его же слова: «Приятно и радостно осознавать, что кровь, обильно пролитая нашими людьми, не прошла даром, она дала свои результаты». Неужели уже никто не мог понять, что эта фраза была совершенно людоедская. Но, увы, всем от этого было хорошо и фраза казалась даже мудрой.

Так мы жили, так продолжаем жить. Мы всегда были безропотны. Н.С. Хрущев назвал другое число погибших - 20 миллионов человек. И чем дальше в историю уходила та страшная война, то все более ужаснее становилось ее лицо. Л.И. Брежнев вынужден был обнародовать, что война проглотила более 22 миллионов человеческих жизней. Но и это было далеко от правды. Позже М.С. Горбачев с полной откровенностью назовет новую цифру погибших на войне - 27 миллионов человек. И так мы идем от секретаря к секретарю, которые врут людям, неизвестно почему уж очень «стыдливо» замалчивают хотя бы чуть приближенные цифры жертв победоносной войны. В последнее время стали говорить, что война унесла более 35 миллионов с нашей стороны. И теперь нам «приятно» осознавать, что в годы Великой Отечественной войны наши потери были в пять раз больше, чем впервые об этом сказал вождь и учитель.

Вернемся к разговору о ракетах. Долго и мучительно постигали мы преимущества твердотопливных ракет над жидкостными. Количественный перевес уже не мог играть решающего значения, противник умело компенсировал качеством, стремительно развивая новое направление, обеспечивающее значительное преимущество.

Твердотопливные ракеты безопаснее было размещать на подводных лодках, широко использовать в стратегической авиации.

Наконец, и у нас в составе стратегических ядерных сил появились первые твердотопливные ракеты, в частности в ракетных войсках ракета РС-14 (СС-16) и РСД-10 (СС-20). Запад заговорил, о реальной советской военной угрозе.

По ряду причин мне более близок подвижный грунтовый ракетный комплекс. Четырнадцать последних лет службы в центральном аппарате я отдал этому оружию.

Вначале, когда этим оружием оснастились первые ракетные дивизии на западе страны, мы исходили из того, что его необходимо надежно укрыть от широких глаз. С этой целью были разработаны и изготовлены силами войск специальные сооружения для каждой пусковой установки, оборудованные автоматикой, завязанной в пусковой цикл. В таком положении этот ракетный комплекс находился около двух лет. Было тихо, об этих ракетах нигде в средствах информации не упоминалось.

Положение изменилось враз, когда по полям Белоруссии, Украины покатились невиданные, вызывающие какой-то трепет машины-чудища. Раскрылись глаза и у противника. Двигаясь только по ночам, со страшным ревом мощных двигателей, будоража местных жителей, ракетные комплексы меняли позиции. Все было необычно, как и сама пусковая установка. Многие инженерные решения в этом комплексе были новшеством в мировой практике ракетостроения.

По-новому строилась ее компоновка, двигатели изготавливались из новых композиционных материалов, пороховые заряды технологически составляли единое целое с корпусом ракеты. Трехступенчатая ракета оснащалась боевой частью, состоящей из трех разделяющихся блоков. Автономная система управления с бортовой цифровой вычислительной машиной, позволяла ракете находиться в боеготовом состоянии в горизонтальном положении на шестиосном самоходном шасси. Самоходная пусковая установка, находясь от машины боевого управления на удалении пяти километров, имела возможность по трем независимым каналам принимать боевые сигналы и без участия людей производить пуск ракеты. Технические решения были принципиально новыми в практике мирового ракетостроение

Все это хорошо. Новая пусковая установка с массой достоинств, имела существенные недостатки. Еще на стадии летно-конструкторских испытаний, которые проводились на ракетном полигоне в Капустином Яре, вблизи Волгограда, стало ясным, что маневренность пусковой установки будет низкой. Огромный вес, около 100 тонн, создавал нагрузку на каждую ось выше допустимой грузоподъемности наших мостов. Мосты, особенно на востоке страны, рассчитаны были на значительно меньшую нагрузку. Еще одна беда, центр тяжести пусковой установки оказался на высоте более двух метров, при общей высоте пусковой установки до 4,5 м. Допустимый угол наклона при этом становился очень маленьким, где-то около 22 градусов. А это значило, что пусковая установка могла двигаться по дорогам только с малыми поперечными уклонами. Такими дорогами были разве что большие автомагистрали.

В общем войска получали громоздкую, тяжелую пусковую установку. Наши требования, просьбы об изменении архитектуры, всей компоновки пусковой установки оставались, как говорят, гласом вопиющего в пустыне. Промышленность не просто поставляла вооружение, она его навязывала. В конце концов новый ракетный комплекс был принят с высокой оценкой. Кстати, председателем государственной комиссии вначале был К.В. Герчик, а на этапе непосредственной приемки генерал-майор А.Н. Бровцын. Нечего греха таить, были и среди военных такие, кто не выдерживал, терял свое лицо в угоду личных, конъюнктурных интересов.

С 1976 года началось массовое развертывание ракетных комплексов с самоходными пусковыми установками. И здесь войска встретились с тем же навязыванием со стороны промышленности, как и на этапе разработки. Началось серийное производство, и в войска потоком пошли недоработанные пусковые установки и ракеты. В полки, дивизионы хлынули представители заводов, конструкторских бюро. Сырое вооружение дорабатывалось непосредственно на местах. Надо понимать, что с первых дней в войсках стало вырабатываться недоверие к новому оружию, возникали конфликты между офицерами и представителями оборонки.

В воздухе ежедневно висели самолеты, доставляющие на боевые позиции полков приборы, детали, комплектующие, элементы взамен выходящих из строя. Полки только в умах руководства числились боеготовыми, но каждый офицер, связанный с оружием, знал, что это не так.

Вместе с тем вверх шли восторженные доклады о достоинствах и непревзойденном качестве новой пусковой установки и ракеты. Первым «барабанщиком» в этом выступал сам Д.Ф. Устинов. Решением ЦК КПСС и Совета министров был выделен громадный денежный куш на различные премии, награды по этому случаю. Министр обороны Д.Ф. Устинов, или как его называли заискивающе промышленники, «отец СПУ» (самоходной пусковой установки) удостоился Ленинской премии, а вскоре и Звезды Героя Соцтру- да. Видимо, за это стоило биться. Целый фейерверк звезд и денежных премий обрушился на создателей «последнего слова науки и техники» перепадало и высшим военным чинам.

Войска продолжали борьбу за выживаемость новой пусковой установки. К бесконечным выходам пусковых установок из строя на стационарных позициях, с выводом первых полков в поле, стали опрокидываться боегото- вые. Первой легла на грунт пусковая установка в дивизии, которая размещалась в Ромнах, на Украине. Под машиной был задушен ее командир. Вслед за первой стали опрокидываться пусковые установки в Поставах (Белоруссия), в Новосибирске, Нижнем Тагиле и т.д. Росло число жертв, беспощадно снимались с должностей командиры полков и дивизионов. Страх порождал преступление: были попытки скрыть, утаить происшествия.

Но, видимо, не надо быть специалистом, чтобы понимать, что каждое падение пусковой установки грозило огромной катастрофой, в любой момент могло закончиться, если не полным, то частичным ядерным взрывом. Генштаб потребовал о каждом падении представлять доклад на имя министра. Но полностью избежать грозящей опасности можно было лишь, прекратив всякое перемещение пусковых установок.

Главный конструктор А.Д. Надирадзе и промышленное руководство продолжали утверждать, что причина не в дефектах пусковой установки, а в слабом опыте вождения и даже в низкой ответственности ракетчиков. Устинов, чуждый армии, не знающий ее, волей случая попавший на ключевой армейский пост, защищал интересы промышленности.

Так, провалы в конструировании, в технологии изготовления вооружения были переложены на войска, на офицеров ракетчиков. Это было не только в ракетных войсках: у моряков, летчиков это проявилось еще раньше. Новое направление в базировании твердотопливных ракет вскружило ретивые головы главным образом, в Генштабе. Вначале разговоры, потом всякие проработки, вплоть до размещения пусковых установок на судах с воздушной подушкой, в рифрижераторах, а потом на железнодорожных платформах.

Все принималось, утверждалось, что способствовало достижению военно-стратегического паритета. Партийно-государственная верхушка во главе с престарелым политбюро не жалела народных средств, не вникая, каким бременем это ложится на истощенную гонкой вооружений страну.

Третье поколение ракет, принятое на вооружение во второй половине 70-х годов сразу же подверглось модернизации, или, как это трактовалось в документах, проводились работы по улучшению их тактико-технических характеристик. Этой участи не избежал хваленый только что сошедший со стапелей оборонки СС-20. С несколько улучшенными характеристиками, подвижный ракетный комплекс по просьбе промышленности превращается в ракетный комплекс с новым индексом 15П653 вместо 15П645. Несведущему человеку эти цифры ничего не говорят. Казалось бы, в этом нет ничего предосудительного, смена нескольких цифр не так дорого стоит. Но это не так.

Главный штаб ракетных войск выступил с протестом, в Генштаб были направлены обоснования. По телефону мы получили как-будто поддержку. Последнее слово было за министром, и оно не заставило себя ждать. О его решении с какой-то нездоровой радостью нам сообщил главком В.Ф. Толубко.

Почему же мы возражали? Мы прекрасно знали, что за безобидной сменой нескольких цифр, сразу следовало представление в политбюро о том, что разработан принципиально новый, отличный от своего предшественника, подвижный ракетный комплекс, а далее, как всегда, здесь хорошо накатанная дорога. Из госбюджета в военно-промышленный комплекс пошли значительные вливания на разработку, летно-кснструкторские испытания и т. д. А еще далее, самое заветное - премии, награды по полной программе. Оборонная промышленность умела вытаскивать громадные суммы из «бездонного» мешка государства, практически не создавая ничего нового. Все это хорошо понимали, но сверху ни звука в ответ.

Первый протест, казалось бы, должен последовать со стороны Генштаба и министра обороны. Позиция министра читателю известна, Генштаб заслуживает отдельного разговора.

Надо признать, Генштаб еще продолжал сохранять роль генератора в масштабе вооруженных сил в главных направлениях обеспечения безопасности страны, военного строительства. Но, как было замечено, появление главкоматов со своими главным штабами объективно отвлекло Генштаб от решения конкретных вопросов управления армией и флотом. Генштаб начал свое перерождение из военного, военно-политического органа в поли- тчеикий довесок политбюро ЦК КПСС. Военная работа все больше подменялась чисто политической.

Конечно, было бы неправильным утверждать, что Генштаб, а тем более его начальника не должны занимать вопросы политики. Как стратегия не отделима от политики, так и Генштаб, отвечающий за военную доктрину государства, готовность вооруженных сил, не может стоять в стороне от международной и внутренней обстановки.

Однако в той системе жесткого диктата, Генштабу отводилась узкая роль исполнителя идей и требований центрального комитета партии. Деятельность Генштаба постепенно сосредоточивалась не на вопросах армии, военного искусства, а на обосновании безудержной гонки вооружений, на подготовке военных решений и директив ЦК партии. Военные высоких рангов в стенах Генштаба и аппарата министра превратились в партийных клерков, почти полностью оторвались от армии.

Рассуждения с этих позиций приводят к выводу о том, что крах прежней системы, развал КПСС мало коснулся непосредственно армии, как это было в истории, когда с падением старого государства разваливалась армия и вся прежняя система. То, что произошло в 1991 году, когда рухнула не только прежняя система во главе с правящей партией, но развалилась страна, распалась на отдельные части. Вместе с тем, армия осталась такой, как и была, освободившись лишь от прежнего руководства. Высшее военное ру ководство, кровно связанное с партийной верхушкой, физически не переносило происходящего и осталась без армии. Язов, Ахромеев, Варенников, Ачалов, Макашов и другие предали интересы армии, встали на сторону прогнившего строя, в этом их личная трагедия. В те дни, когда армия, как никогда, нуждалась в твердом руководстве, они оказались политическими банкротами. На какой-то период армия потеряла управление, осталась без Генштаба. В этих условиях главкоматы сыграли свою положительную роль. На их плечи свалились тяготы нетрадиционных решений, главным образом, политических. Им удалось удержать армию от раскола, хаоса, непредсказуемых действий.

И опять-таки, это не стало неожиданностью. Весь предшествующий период предрекал именно такой исход. Еще со времен А.А. Гречко и особенно Д.Ф. Устинова, когда первое лицо в армии заняло место на высшей иерархической ступени партии, Генштаб потерял свой вес в армии, став придатком ЦК партии. Главкомы практически стали буквально автономно, в довольно непростой политической обстановке, принимать решения на свой страх и риск. В этих условиях особенную опасность представляли ракетные войска. И к чести руководства войск тех дней, армия не повторила судьбу старой русской армии 1917 года.