Глава одиннадцатая СТРАНИЧКА ИЗ «ЗАСТОЯ». «ЦАРСКИЙ» ПОЕЗД ПЬЯНОГО ГЕНСЕКА

Глава одиннадцатая СТРАНИЧКА ИЗ «ЗАСТОЯ». «ЦАРСКИЙ» ПОЕЗД ПЬЯНОГО ГЕНСЕКА

Говорят, что очень давно, еще до начала нашего летоисчисления северные берега Черного моря посетил Геродот. Верным взглядом он взглянул на страну, на племена, в ней живущие, и записал в своей бессмертной книге, что племена эти ведут образ жизни, какой им указала природа этой страны.

После этого ушло много веков, несколько раз менялись племена. На этих землях образовалось могущественное государство. Но долго еще в жизни сохранялось явление, подмеченное знаменитым греком.

Но пришел черный двадцатый век. Ход событий пошел против законов матери-природы. В 1917 году произошел противоприродный бунт, Россия подчинилась силам зла.

В ииюрии Руии было немало безобразного. Всегда здесь рвались к власти. Дети убивали отцов, отцы убивали детей. Грязные руки легко достигали цели. Но Русь еще не испытывала такой жестокости, такого невиданного кровавого насилия. В гражданской неразберихе, в экономической разрухе власть шаталась. К ней тянулись из дворцов и хижин, тянулись просто с улицы. Большевики со своим террористическим содержанием легко, на обмане взяли власть, поправ все законы, объявили себя вершителями судеб народов, отобрали свободы, открыли дорогу в рабство.

Этому было начало, этому пришел конец.

Ленин, устремленный в будущее, мечтал превратить «...все общество в одну контору и одну фабрику с равенством труда и равенством платы...». Его устремления, основанные на теории насилия, сопровождались морем крови, страданиями миллионов людей. В сталинские годы это стало системой, машиной, дробящей кости и черепа с садистской методичностью, по зловещему плану. Так родилась и расцвела невиданная в истории империя зла и насилия.

Правящая верхушка жирела, разлагалась, издавая зловоние и смрад. Назревал неминуемый крах безумному замыслу, бесчеловечной идеи.

Мы все вышли из этого времени, нам трудно его оценивать, каждый из нас жил по своему, жил в себе. Со временем страх улетучивался, уступая вседозволенности, стихии, разгулу зла и невежества. Но в одном мы оставались похожими, во лжи. Ложь стала засасывать все слои общества. Врали верхи, с не меньшей изобретательностью вторили им низы. Ложь изрыгалась телевидением, печатью. Везде в коллективах, на производствах брались любые задания, так называемые «встречные» планы. Все и всем было под силу, потому что результаты были дутыми.

Все тогда жили двойной жизнью. Если где пробивалась правда, то и она рядилась под ложь. Для Руси это всегда было нормой. Кто говорил правду?

Юродивые, шуты, да скоморохи. И тогда, и сейчас люди слышали, иногда читали о правде, чаще правду высказывали дома. В остальном - всесильна ложь. Мы приспосабливались к «мирному сосуществованию» лжи и правды. В этом, может быть, наша русская загадочность, двойственность. Любую работу мы выполняем с двойственным чувством и никогда не доводим до конца.

Мы стали свидетелями опасного явления для общества, когда ложь стала окутывать армейскую среду.

То было время, которое сегодня принято называть «застойным». Пишется о нем немало, но объективная оценка этому историческому явлению еще не дана.

Отодвигаясь от этого неоднозначного периода, с расстояния, более обнаженно и отчетливо встает картина того болота, в котором пребывали верхи, отвратительная, антинародная власть номенклатурного класса, паразитирующего на теле общества, бесстыдно проедая и разбазаривая народные средства.

И как любая аномалия в природе, противоречащая ее закономерностям, она имела начало и конец. И конец не был кратковременным, была агония, разгул взяточничества, казнокрадства, очковтирательства и небывалый размах пьянства. Пьянство стало государственным мерилом оценки пригодности и подбора кадров. Наступило время торжества бездарности, хамства и бесстыдства.

При Сталине всегда присутствовала безнравственность верхов, облеченная в аскетические формы, нормы ее выставлялись за пределы человеческих возможностей.

В эпоху Брежнева возобладал моральный цинизм, последствия которого стали не менее опасны, так как, становясь как бы модным, он попадал в зависимость от тех, по отношению к которым нравственные нормы теряли границы.

Внешне, как и при Сталине, продолжала оставаться официальная проповедь личной неприхотливости, суровой требовательности к себе и обществу, самоотречение во имя блага большинства. Но это внешне. В действительности среди всего номенклатурного слоя партии и государства все более распространяется пьянство, протекционизм, воровство, взяточничество, пренебрежение нищенским существованием большинства общества. В стране как бы все застыло, воцарился золотой век бюрократии. Волокита, ложь, несправедливость, демагогия стали доминировать на всех уровнях.

Наиболее отчетливо деградация личности руководителя проявилась в Генеральном секретаре ЦК КПСС Л.И. Брежневе. Трагикомическое состояние этой личности было заметным даже на фоне нравственно деформированного слоя госаппарата. Среди людей множились и распространялись были и небылицы, анекдоты о личной жизни «вождя».

Окруженный сонмном подхалимов, он потерял элементарное чувство реальности и разума. Венцом его личного безумия и безудержного восхваления стала организация так называемого «царского поезда» в последние годы жизни Брежнева.

Страна вползала в экономический крах, хаос, небывалую разруху.

Общество лихорадило. И в это время руководители партии и государства чтобы отвлечь общественность, планируют показательную поездку по стране главы партии и государства. Театром абсурда назвали эту затею здравые головы у нас и за рубежом.

Мне выпала «честь» быть непосредственным свидетелем и активным участником этого абсурда.

Конец марта 1979 года. Уже несколько дней телевидение, газеты, вся партийная пропаганда взахлеб пели хвалебные гимны «большому историческому» событию в жизни страны, подхватывали и возносили каждую фразу Генсека, каждое его изречение. Все это возводилось в программу действий для страны, области, каждого завода, колхоза.

Путь поезда лежал на Восток, что само по себе было символично. Русь уже давно прирастала Сибирью. По всему пути транссибирской магистрали, от Москвы до Владивостока шла горячая подготовка к встрече высокого гостя.

По директиве ЦК КПСС во всех областях, городах по пути движения поезда готовились пышные, парадные мероприятия. Везде разрабатывай сценарии этих торжеств, асфальтировались дороги, красились фасады домов. Страна должна была встать во всем своем величии перед глазами своего «кумира», «любимого» Ильича.

Не оставались в стороне и Вооруженные силы. Во всех гарнизонах, военных округах определялись воинские части для посещения Брежнева. Как и везде, все перестраивалось, перекрашивалось, лакировалось. Средства на все это не жалели.

В Ракетных войсках стратегического назначения в соответствии с этой же директивой подготовка к этому «историческому событию» началась заблаговременно. Во все дивизии были направлены указания. Но для показа была определена одна дивизия, размещенная под Читой. Этот выбор не был случайным. В этих местах, в Песчанке,в свое время в танковой части Леонид Ильич проходил воинскую службу.

Для показа новых ракетных комплексов в пятидесяти километрах от Читы возводились специальные дорогостоящие сооружения. И, видимо, как всегда в таких случаях, кроме прокладки новых дорог оборудовались места для отдыха и принятия пищи. Работы шли широким фронтом. Для ракетчиков, строителей эти работы были объявлены, как государственная задача первостепенной важности.

Величественный поезд начал свое движение на Восток, но у нас еще время оставалось, и поэтому в ракетных войсках проводились плановые весенние оперативные сборы командующих армиями и ракетными дивизиями. Первая часть занятий была уже проведена на полигоне в Тюра-Таме (Байконуре), и участники перелетели в Капустин Яр, под Волгоградом, где под руководством главнокомандующего В.Ф. Толубко проводились показные занятия по боевому применению ракет средней дальности. Толубко внимательно следил за движением поезда, нервничал, торопил занятия. Его мысли были в Чите, где впервые должен состояться показ нового ракетного комплекса СС-20. От успеха показа зависела судьба не только этого комплекса - детища министра обороны Д. Ф. Устинова, но и самого Толубко. В то время усиленно ходили слухи о возможном его назначении на должность начальника Генерального штаба. Действующий его начальник Н.В. Огарков все более впадал в немилость.

26 марта Д.Ф. Устинов передал В.Ф. Толубко, что показ будет не в Чите, а в Новосибирске, где размещалась ракетная дивизия с таким же ракетным комплексом, при этом была определена дата - 30 марта. Для нас - это неприятная неожиданность, время в обрез. Все наши планы спутаны. В.Ф. Толубко приказал мне с группой генералов и офицеров вылететь в Новосибирск и организовать подготовку ко встрече Брежнева. Оставалось три дня. В Чите мы готовились около двух месяцев, что можно сделать за оставшееся время. Хотя со мною приехали опытные офицеры, но необычность задания и дефицит времени не сулили нам успеха.

Полки дивизии располагались на правом берегу Оби, штаб - в поселке Пашино. В 1960 году в этой дивизии началась моя ракетная биография.

Несколько часов нам потребовалось, чтобы выработать порядок работы по подготовке, по карте наметить возможные места для показа. На следующий день выбрали поле для показа ракетного комплекса, приступили к его оборудованию. Наиболее сложной была доставка самолетами ракет с полигона Капустин Яр, перезарядка ими пусковых установок. Это была затея Устинова, он загорелся желанием показать не просто ракетный комплекс, но и его работу, вплоть до установки ракет в вертикальное положение.

Вся подготовка шла авральным способом. Ремонтировалась дорога с покрытием нового асфальта от вокзала до места показа, а это более пятидесяти километров, приводились в порядок военные городки, красились фасады домов по всему маршруту следования, возводились заборы. Для выполнения этих работ людей дивизии не хватало, в помощь были брошены два военных училища, все строительные части округа, войска всего Новосибирского гарнизона. Поданным округа, для обеспечения этого мероприятия было стянуто до 80 тысяч человек. По меркам большой войны, это численность общевойсковой армии.

За всеми работами был организован контроль со стороны КГБ. По обе стороны дороги, по которой должен пройти кортеж генсека, устанавливалась запретная зона, для оцепления которой выделялись тысячи солдат. Поле для показа ракет опоясывалось тремя такими зонами. А если учесть, что сама позиция ограждалась электризуемым заграждением с подачей высокого напряжения и специальной системой сигнализации, то можно будет представить грандиозность мер безопасности. На позицию прибыли специальные подразделения КГБ, ждали прибытия личной охраны Брежнева. Наверняка можно сказать, что такими силами и средствами не охраняли фараонов, царей и президентов. Нас, военных, это даже оскорбляло. Если он наш гость, то мы и обеспечиваем его безопасность.

Но нам, военным, не верят и это низко для Верховного главнокомандующего.

Всем, наверное, известен из истории Потемкинский показ императрице Екатерине Второй ее собственных владений. Но славная самодержица и ее верный пес не могли бы и представить масштабов затрат, количества привлекаемых людей на спектакль, разыгранный подобными сатрапами, но для правителя другой империи.

Я пишу о том, что видел своими глазами. В те дни была буквально взбудоражена вся страна. Каждый малый и большой секретарь, каждый советский чиновник крупного и малого ранга все свои усилия, усилия областей, районов прилагали к тому, чтобы не ударить в грязь лицом. На показ выставлялось лучшее, ложное. Каждый из них жадно ловил свой шанс, свой час, миг, с единственной надеждой быть обласканным, замеченным «всевышним».

Мы тоже, как и все, старались, не жалея сил. Это мы, без чьей-либо подсказки, додумались снять снег и лед с дорог, высушить их. Мы собрали всю инженерную технику Сибирского военного округа, свезли со всех аэродромов турбореактивные сушилки. Весь путь, где должен проехать Брежнев, был уставлен красочными транспарантами и громадными портретами генсека.

Без отдыха и сна, питаясь буквально на бегу, все эти дни мы были там, где кипела работа. Беспрерывно, в течение трех суток громадные военно-транспортные самолеты доставляли ракеты, и другие грузы. Приняли мы самолет из Москвы, полностью загруженный продуктами, напитками для высокого гостя.

Вскоре прилетел В.Ф. Толубко. Все наши планы, начатые работы он одобрил, но не был удовлетворен темпами. Но работы шли широким фронтом, силы людей были на пределе. Без сна, полуголодные солдаты и офицеры не покидали позиции ни на один час. Политработники постоянно твердили им о той высокой чести, которая выпала на их дивизию, о государственной важности поездки Л. Брежнева по стране.

Размах работ с привлечением огромных масс людей, техники напоминал подготовку крупной военной операции в годы войны. Офицеры дивизии метко обозвали поле, где готовился показ «малой землей» в созвучии с тем литературным шедевром, который штудировался всей страной.

Мы старались показать новый ракетный комплекс во всем его величии: на марше, развертывании на полевой позиции и, наконец-то, при имитации пуска ракет. Пусковые установки, а это агрегаты длиной до 23 метров, высотой около пяти метров и весом около 100 тонн, мы решили опустить в капониры, т.е. окопать. Для этого потребовалось вынуть тысячи тонн мерзлого грунта. Несколько в стороне натянули большие госпитальные палатки, специально утепленные устлали их коврами. Одни палатки предназначались для прослушивания докладов, в других - мы планировали угощать гостя и его свиту.

За сутки до прибытия поезда мы вырыли громадные котлованы для размещения пусковых установок, по дну были уложены бетонные аэродромные плиты, сваренные на стыках толстой арматурой.

Оставалась одна ночь. Поезд уже был в пределах Новосибирской области. Росло беспокойство, что мы не успеем подготовиться. Непосредственно с поезда все чаще раздавались телефонные звонки от Д.Ф. Устинова.

Не кстати заболел и слег В.Ф. Толубко. Опять все руководство подготовкой к встрече легло на меня. Каждые два часа я докладывал Толубко о ходе работ. В эту последнюю ночь решили опустить пусковые установки в капониры. При заезде первой плиты не выдержали, арматура рвалась. Выворачивающимися плитами можно было повредить агрегаты. Я работы прекратил, и мы вместе с командующим армией В.М. Егоровым выехали на доклад к В.Ф. Толубко.

Эмоциональный, взрывной по характеру главком, заслушав наш доклад, буквально взвился. Но этому была и причина. Шли последние часы, времени на какие-нибудь серьезные изменения в наших планах не оставалось. Понимая безвыходность нашего положения, я предложил пусковые установки в капониры не заводить, установить их на грунт и обваловать снегом.

-          Григорий Иосифович, я на это не пойду, - ответил В.Ф. Толубко, - я уже сделал доклад министру. Все пусковые установки должны быть окопаны и замаскированы.

-          Товарищ главнокомандующий, я вас понимаю, но другого выхода просто нет, поезд мы никак не задержим, - продолжал я настаивать.

С большой неохотой Толубко вынужден был согласиться с нашим предложением. Он с самого начала нашего разговора понял, что это наиболее разумный выход, но, как всегда, оставался самим собою, ждал, чтобы его упрашивали. Он демонстрировал свою «честность», хотя мы были частыми свидетелями того, как он легко шел на ложь, когда ему это было выгодно. Но то, что мы предлагали, не было обманом, мы уже тогда осознавали бессмысленность окапывания таких больших машин. Главная защита их могла быть в постоянном движении и маскировке. К этому мы позже все же пришли и внесли такое требование в боевой устав и инструкции.

К утру все пусковые установки были на грунте, обвалованы снегом и покрыты маскировочными сетями. Все выглядело внушительно и правдоподобно. Главком остался довольным.

На позицию он приехал утром, собрал руководство в большой палатке, сам уселся возле телефонов, в ожидании звонков из поезда.

Около девяти часов по местному времени прозвучал первый звонок телефона правительственной связи.

-     Толубко слушает, - тут же ответил Владимир Федорович.

-     Чай будет? - послышалось в трубке.

-          Так точно, чай готов, - быстро ответил Толубко, в ожидания другого разговора.

В палатке тихо, все ждут, в трубке тишина. Опять резкий звонок.

-           Кто будет подавать чай? Толубко, несколько смешавшись, быстро окинул нас взглядом и сказал:

-           Генерал-лейтенант Сулацков. Это был начальник тыла ракетных войск. Опять тишина.

Через несколько минут звонок и тот же голос:

-     Хорошо.

Ждем, опять звонок, Толубко хватает трубку:

-     Слушаю!

-     Чая не надо, у нас будет свой.

Толубко, не сдержавшись, начал возмущаться. Кому нужны эти пустые звонки. Он с нетерпением ожидал звонка министра, могли возникнуть любые изменения в планах Брежнева.

Вскоре нам передали, что генсек на пути к нам. Около 11 часов показалась кавалькада машин. Большие черные «чайки» везли в поезде, служба безопасности не доверяла местным руководителям.

Проскочили машины охраны, у палатки остановился лимузин Брежнева. Непривычно нам было наблюдать, как помощники вытаскивали его из машины. Конечно, человек в возрасте, так думали мы, а может быть так было положено по ритуалу для таких высоких особ.

Около машины шеренгой выстроились генералы для представления. Брежнев подал каждому руку. Толубко пригласил его в палатку. Вместе с Брежневым к нам приехали Д.Ф. Устинов, С.Ф. Ахромеев, в то время начальник главного оперативного управления, П.А. Горячев, первый секретарь местного обкома партии, куча помощников и многочисленная охрана. Первый доклад в палатке на схемах главкома РВСН В.Ф. Толубко.

Палатка размерами с большой зал увешана схемами, устлана коврами. Брежнев и Устинов разместились за столами, свита и присутствующие генералы в одну шеренгу вдоль стен палатки.

Все наши взоры направлены на Брежнева. Всем бросились в глаза какие- то нескоординированные его движения. Как-то неестественно он усаживался за стол, снимал с головы шапку, брал в рот сигарету. Вначале это вызвало какое-то удивление, но потом появилась догадка, что Брежнев был просто пьян. Теперь у каждого из нас росло возмущение. Может быть, для его сатрапов это было привычным, но для нас, впервые видевших его вот так близко, эта сцена становилась все более омерзительной.

С пьяным всегда общаться неприятно. За свою службу мне неоднажды приходилось иметь дело с пьяными солдатами, офицерами. Особенную гадливость вызывал вид пьяной женщины. Но могу со всей откровенностью сказать, что мне никогда не было так отвратительно, как в то время.

Мы практически ничего не знали о личной жизни вождей партии, да и многих других руководителей. Это было наглухо закрыто для глаз простых людей. У нас невольно складывалось мнение об их высокой нравственности. Так твердила партийная печать, вторили многочисленные пропагандисты. Руководителей такого масштаба олицетворяли с богами.

Вполне понятно то ощущение, которое охватило таких, как я, при виде такой безобразной сцены. В какой-то миг в нас было перевернуто все то, что годами вдалбливалось в наши головы. Сразу же возник вопрос: кто же нами правит, кому нужны усилия тысяч людей, наши тревоги, бессонные ночи? Неужели только для того, чтобы предстать перед пьяными глазами этого разложившегося, потерявшего стыд и облик человека. Что еще нас удивило. Мы переводили глаза на Устинова, помощников Брежнева. У всех были какие-то невозмутимые лица, никакой тревоги или смущения. Пьяным был один только Брежнев.

В.Ф. Толубко, как всегда в присутствии высоких лиц, чрезмерно волнуясь, кое-что перевирая, в течение десяти минут доложил о тактико-технических данных и возможностях ракетного комплекса «Пионер», или как его называли на Западе СС-20. Доклад закончен, установилась тишина. Все уставились на Брежнева. Он непослушными руками начал вытаскивать футляр для очков, подбежали помощники и водрузили очки ему на нос. Тут же перед ним был положен печатный лист, видимо с текстом его речи. Он долго смотрел в текст, а потом с трудом произнес:

-          А почему эти ракеты разместили здесь, а не в Европе?

-          Леонид Ильич, есть у нас и в Европе. Но здесь тоже надо, они нацелены на объекты поражения в Китае, Японии и Южной Корее. В этом районе размещались межконтинентальные ракеты Р-16, они имели цели на территории Америки. Но мы их сняли, так как они устарели. Теперь база старых ракет используется для нового поколения ракет, на самоходных шасси.

-          Ну хорошо, что дальше, - еле проговорил Брежнев.

Дальше предстоял показ ракетного комплекса непосредственно на позиции и на марше. Но мы с тревогой думали о том, как высокий гость в таком виде предстанет перед солдатами и офицерами, хотя его окружение никакого смущения не высказывало. Создавалось впечатление, что кто-то специально демонстрирует безобразный вид этого безумного человека.

Все вышли из палатки. Поддерживая с двух сторон, Брежнева вели его помощники. Мы шли сзади и был отчетливо слышен их «семейный» разговор.

-          У меня все кружится в голове, - сказал Брежнев.

-          Я же вам говорил, что сегодня надо было отдохнуть, а не ехать сюда, - ответил один из помощников. Потом мы узнали его фамилию, это был

В. Медведев.

Брежнева усадили в машину, хотя до места показа было не более ста метров. Его свита и генералы поднялись на специально сооруженную трибуну для осмотра. К Брежневу в машину подсел Устинов, а за ним и Толубко, видимо знакомили с агрегатами ракетного комплекса. Но через несколько минут втроем залезли в машину, откуда производится пуск ракет. В машине находился боевой расчет пуска и полковник главного штаба, который должен комментировать действия номеров расчета. Все остальные продолжали находиться на трибуне.

Вдруг дверь машины широко распахнулась, и перед нами предстала картина - Брежнев в одной белой рубашке, висящий на руках Устинова и Толубко. Чувствуется, не без усилий они тянут его на воздух. Голова Брежнева свесилась, длинные жидкие волосы волочатся по земле.

Первое впечатление от такой сцены - Брежнев скончался. К нему бросилась свита, потащили на руках в машину. На трибуне - тишина, никто не решался комментировать виденное. Среди нас немало было работников КГБ, а каждый второй, без сомнения, были агентами. Но у всех на лицах была, если не растерянность, то недоуменный вопрос. Не скрою, что многие из нас ждали команды на прекращение этого гнусного зрелища.

Прошло около получаса. Брежневу помогли выйти из машины и забраться на помост. Толубко дал команду на возобновление показа, но предупредил всех нас, что программа показа резко сокращается, будет продемонстрирован только «пуск» ракет. Тут же он стал в доходчивой форме объяснять Брежневу работу людей и действия комплекса в ходе пуска ракет.

Загудели сирены - ключи пуска повернуты на «пуск». Вздрогнули самоходные пусковые установки, взревели ходовые двигатели, началась отработка циклограммы пуска. Брежнев, видимо, немного просветлев, тихо пробормотал: «Я прошу, чтобы ракеты не взлетели». Устинов и Толубко наперебой вновь стали ему объяснять, что этого не произойдет, так как введена специальная ступень предупреждения. Но и после этого чувствовалось, что он ничего не понял, а по его виду можно было понять, что он забыл, о чем спрашивал. Как мы догадывались, этот вопрос подготовлен был заранее, наверное, тем самым хотели показать беспокойство генсека за безопасность, он же по конституции был нашим верховным.

В действительности в контейнерах на пусковых установках находились не боевые, а учебные ракеты, без пороховых зарядов и всей системы управления. Взлететь они не могли, но Брежневу об этом не говорили.

Медленно тянутся секунды работы пусковых устройств. Все смотрят на часы. Опять вздрогнули пусковые установки, контейнеры с ракетами подняты до вертикального состояния. Общая высота пусковых установок с ракетами увеличилась до 25 метров. Меня волновал сброс КМП (комплектов маскировочных покрытий) - громадные белые (зимние) сети при определенном угле подъема контейнера автоматически сбрасываются вниз. Для новичков это довольно эффектное зрелище. Толубко неоднократно напоминал мне о моей, как он говорил, персональной ответственности за эту важную операцию. Но, слава Богу, замки сработали и со всех пусковых установок сети полетели вниз.

Наступила тишина. Дальше программа пуска ракет не отрабатывалась. Если бы показ продлился на полигоне, то все бы увидели отстрел крышек контейнеров, выброс пороховиками ракет из контейнеров и уже на высоте до 30 метров - запуск маршевых двигателей, сброс, не менее эффектный, с ракет крепежных колец и поясов. Устинову и Толубко очень хотелось и это показать, но трасса для полета ракет и головных частей между Новосибирском и полигоном на Камчатке была небезопасной.

Толубко, довольный действиями полка, широким жестом радушного хозяина, приглашал: Брежнева и всех его сопровождающих поближе к пусковым установкам. Но не тут-то было, помощники опять усадили генсека в машину. Мы поняли, что теперь он не собирался из нее выходить. Все присутствующие двигались от агрегата к агрегату, а машина Брежнева медленно катилась следом. Рядом с машиной шли Устинов и Толубко и на ходу старались объяснить Брежневу назначение каждой машины.

Оставалось еще одно мероприятие, к которому мы готовились особенно тщательно. По раннее доведенному до нас плану, в конце показа перед строем солдат и офицеров должен выступить Брежнев. Для этого была сооружена специальная площадка из бетона.

Осмотр окончен, кортеж остановился. Устинов пытался объяснить Брежневу дальнейший порядок. Когда Брежнев, наконец-то, понял, что от него требуется, он сказал: «Так я же стоять не могу». Устинов немного смешался, повернулся к нам. В.Ф. Толубко, ему в находчивости не откажешь, бросил мне: «Генерал Казыдуб, надо быстро построить!». Больше сказать он не успел, его перебил Устинов. Но я побежал и уже на ходу понял, что хотел Толубко. Людей надо построить в палатке, Брежнев будет говорить сидя.

Полк, готовый к построению на плацу, находился в автобусах рядом с позицией. Ко мне подбежал командир полка, я передал ему команду: построить в палатке по его усмотрению 25-30 человек, чтобы были все категории, в самой большой палатке. Конечно, командир не располагал временем, в строй встали не наиболее достойные этой «исторической» встречи.

Через несколько минут 25 человек во главе с командиром полка в технической форме были выстроены в палатке.

Опять за тот же стол усадили Брежнева. Теперь, кроме наших, на него устремлены глаза солдат и офицеров ракетного полка. Помощник положил перед Брежневым лист с текстом выступления. Леонид Ильич, не торопясь, полез в карман своего пальто и, ничего не говоря, уставился на рядом стоящего помощника. Оба его помощника стали расстегивать пуговицы на пальто и шарить по всем карманам. Мы поняли, что ищут очки. В палатке тихо, все наблюдают за этой сценой. Не только солдаты, но и офицеры полка вот так впервые видят человека, которому молилась страна, которого много раз видели по телевизору, в кино, чьи портреты красовались в солдатских клубах, домах офицеров. Все, кто стоял рядом, опустились на колени, шарили руками по коврам. Ахромеев схватил футляр и передал помощнику. Но у всех нас вытянулись лица, когда Брежнев взял очки и положил в карман пиджака. Видимо это не вызвало удивления только у помощников. Через время Брежнев медленно полез в карман, вынул футляр и с помощью помощника нацепил очки на нос.

Мучительно выговаривая, коверкая слова, Брежнев начал медленно читать текст. В газете «Правда» на первой странице на следующий день крупным набором было напечатано его выступление в несколько раз больше того, которое мы услышали.

В течение 1978-1979 годов, да и позже, до самой кончины генсека, это выступление стало программным для военного строительства, тщательно штудировалось на политзанятиях, обсуждалось на семинарах, собраниях. Бесспорно, что не один аллилуйщик из среды «ученых» защитил кандидатскую и докторскую диссертацию на этом «историческом» материале. А ведь всем было видно, что это был пустой, трафаретный, лозунговый текст, как и все выступления «вождей» партии и народа.

Прочтя текст, Брежнев потянулся за сигаретой. Устинов, кажется, больше для того, чтобы отвлечь от непривычной картины солдат и офицеров, подошел к строю и стал спрашивать о службе, не забывая еще раз напомнить о грандиозности события, свидетелями которого мы все являлись, о той большой чести, которой удостоились не только ракетные войска, во и все вооруженные силы.

Один из помощников вынул из портфеля цветной портрет Брежнева в маршальской форме. Брежнев с трудом встал на ноги и произнес:

-          Хочу в знак посещения вашей части подарить вам свой портрет.

Командир полка подполковник Быков подошел к столу, но тут Толубко попросил Брежнева сделать на портрете дарственную надпись.

-          О, да - сказал Брежнев.

-          Леонид Ильич, вы только распишитесь, текст мы напишем сами, - предложил Устинов.

Брежнев опустился на стул, поставил свою подпись и передал подарок командиру полка.

Официальная часть всей церемоний посещения закончена. Но предстояла другая, без солдат и офицеров, во второй большой палатке, где столы ломились от яств и напитков.

В чьей-то высокой голове здравый смысл возобладал. «Хозяин» все еще пребывал не в той форме, чтобы произносить тосты, да и финиш этому мог быть чрезвычайно гнусным.

Кивок в нашу сторону, гости укатили, прихватив с собою нашего главкома. Вздохнув с облегчением, мы направились в закусочную палатку. На столах невиданные, кушанья, бесчисленные красочные бутылки. Все это специальным самолетом доставлено из Москвы для стола высокого гостя и вместе с тем показать ему, что и военные живут «неплохо».

Но к еде мы не прикасались, хотя голодны были, как волки. Ждали Толубко. Вначале сидели тихо, как будто осмысливая произошедшее как его понимать: как великую честь, или невиданный позор. Хотя у меня такой двойственности не было. Уж очень явственно выглядело это безобразие, нам пришлось пережить больше, чем позор. Сейчас не помню, кто-то из нас, сидящих в палатке, заговорил первым. И сразу же, наперебой все стали высказывать возмущение, несмотря на то, что часть работников КГБ не уехала и находились здесь же в палатке.

По крайней мере, на словах мы были едины в том, что все оказались свидетелями позора на всю страну. Невольно приходится задумываться над тем, что происходит с нами, кто нами правит, почему это стало возможным?

Я противник того, что пьянство среди наших людей всегда было «доброй» традицией. В моей памяти уклад жизни, нравы и быт нашей станицы. Пьяницы были, но их было так мало, и они были так известны, что их знали и старые, и малые. Но сейчас и там пьянство - обычное явление. В брежневские годы оно приняло угрожающие масштабы. Постепенно в общественное сознание стал внедряться стереотип хорошего выпивающего начальника, что пьющая кампания - это добрая русская традиция и, наконец, что пьянство в крови нашего народа. Без сомнения, - это грязная ложь. Пьянство получило государственный статус в последние 25 лет. Статистика говорит, что до 1960 года мы были самыми непьющими среди пьющих. Трудно измерить размеры ущерба, нанесенного людям этим злом. Но неизмеримо больше был моральный, нравственный упадок.

Зарплата рабочего уходила на водку, детям оставались крохи. Такие пьющие, как правило, были нищими. Выросла преступность, процветало пьяное хулиганство, рождались больные дети. Теперь уже виден был наш конец. Против нас не надо было идти войной. Мы разлагались изнутри. Стали пить женщины, дети, катастрофа - близка.

Почему же это происходит? Кто виноват? Как можно бороться с этим злом? Слышал, что Гитлер в своей книге «Майн Кампф» писал: «Для них - славян - никакой гигиены, никаких прививок. Только водка и табак. Ни больниц, ни фельдшеров, ничего не надо».

Он знал, что водка и табак сведут с лица земли ненавистных ему славян, как это происходило с северными народами. Не так уж много прошло времени после Гитлера, меньше одного поколения, как его изуверский план стал осуществляться на Руси без крематориев и газовых камер.

Был ли прав Рейган, объявивший нашу страну империей зла?

Крах режима был отчетливо виден. Брежнев и его окружение ввергли страну в пучину хаоса, их время еще не оценено.

А сейчас мы остались с солдатами и офицерами, которых уже не надо убеждать, что наш «любимый Ильич» - верный ленинец, надежда страны, друг народа и пр.

К 16.00 часам возвратился В.Ф. Толубко в раздраженном состоянии. Но несмотря на это, он тут же пригласил всех за стол. Первый его тост за здоровье дорогого товарища Брежнева. Его рассказ о том, что было после отъезда гостей, смахивал на анекдот. Владимир Федорович уже не сдерживался и высказывал открытое возмущение. При этом он постоянно повторял: «Ну зачем он приезжал, зачем так он позорит себя и нас, зачем в таком виде показываться на людях?».

Сам В.Ф. Толубко к этому времени уже не пил, начал вести беспощадную борьбу с пьянством и курением в войсках. Поэтому его реакция была бурной и открытой.

На обратном пути в машину Брежнева пригласили Д.Ф. Устинова и В.Ф. Толубко. Впереди и сзади - многочисленная охрана. По плану посещения области оставалась встреча в здании обкома партии с членами обкома. Но по команде помощника экскорт повернул к станции. Личный поезд Брежнева под прикрытием еще двух составов с многочисленной охраной стоял вдали от вокзала, в оцепленном тупике. Брежнев с помощью Устинова и Толубко поднялся в вагон для совещаний.

Уселись за большой стол, перед Брежневым новый текст его речи. Он поднял руку, что означало, что можно приглашать руководителей области. Заходили по одному, низко кланяясь, Брежнев, не поднимаясь, каждому совал руку. Когда все расселись за столом, Брежнев стал читать текст. Суть речи сводилась к одному: область отстает, не выполняет обязательств, темпы производства падают, Политбюро и ЦК обеспокоены этим, нет уверенности в том, что бюро обкома в существующем составе способно изменить что-либо к лучшему. Такие трафаретные, одинаковые для всех областей, речи, но звучащие из уст генерального секретаря, для местных князьков выглядели угрожающе и приводили в трепет. Толубко считает, что в таком оцепенении они не смогли видеть, что Брежнев был просто пьян. В любом виде он слова выговаривал с трудом, будь-то на пленумах, или перед народом на экранах телевизоров. Но как бы то ни было, пять минут для них были немалым испытанием, терялась надежда покинуть вагон в прежних должностях. Но верховный проявил милость, они облегченно вздохнули.

В вагоне, кроме Брежнева, находились Устинов, Толубко и Горячев. Брежнев зажег новую сигарету и сказал:

-          Ну, кажется программа дня выполнена успешно. Со спокойной совестью можно ехать к поезду.

Он, по-видимому, считал, что все это действо происходит в стенах обкома.

Рассказывал Толубко, не скрывая своего возмущения. Не выбирая слов, он в нашем присутствии в красках рисовал омерзительную сцену поведения Брежнева. Толубко привез 25 именных часов от генсека для подарка офицерам и солдатам, удостоившихся слышать его речь в палатке. Это, в какой-то степени, скрасило тягостное чувство от его посещения. Бесспорно, для каждого, кто получил такой подарок, - это память на всю жизнь. Но и другое, каждый раз этот подарок будет ассоциироваться с картиной встречи с пьяным генсеком, маршалом, портрет которого теперь красуется в музее славы дивизии.

А поезд покатился дальше на восток. Впереди много городов, областей Восточной Сибири, Забайкалья, еще одна встреча с военными в Песчанке Читинской области, где молодой Брежнев начинал свою карьеру в качестве танкиста. Но мы теперь уже не сомневались, что впереди будет немало позора, безобразных сцен, пьяных оргий. Поезд катился на восток, страна - к своему краху. Не было такой силы, которая могла бы остановить или хотя бы отдалить наступающий развал.

Все это отчетливо видели и на Западе и на Востоке. И только мы оставались слепыми. Крепкий «летаргический» сон сковал наше общество. Предстояло еще многое пережить: уход «любимого» Ильича, других, еще более ортодоксальных «вождей», встретить и проводить перестройку с ее словоблудным отцом.

Долго и мучительно шли мы к этому позору, шли во мраке, с вечными надеждами. Был 1929 год - год крушения крестьянской души на Руси, с ужасом ’пережили зиму и весну 1932-1933годов, когда живые лежали в обнимку с мертвыми, когда матери ели своих детей, а дети - мертвых стариков, когда богатая, свободолюбивая Кубань обезлюдела после страшного голода. А за этим надвигалась мрачная ночь 1937-го, когда отцов и старших братьев заталкивали в вонючие вагоны, в тесные камеры пересылок, гнали и гнали в бесчисленные ГУЛАГи.

Нависал грозный 1941-й, за ним страшный 1942-й, усеявший запад страны трупами безвестных людей, когда нам, таким мальчишкам, как я, пришлось бежать вместе с массами красноармейцев и красных командиров трех армий, разгромленных под Ростовом, бежать по пыльным степям Кубани жарким августом, спасаясь от каждого фашистского самолета, безнаказанно парящего над неуправляемой толпой, издевающегося, резвящегося над охваченными ужасом, людьми.

Все эти годы мы жевали бессильными деснами жалкую пайку и только сейчас узнаем, сколько в те годы войны полнело и отъедалось в осажденной Москве и в том же блокадном Ленинграде.

Это наш путь, мы его прошли, не со слов знаем, как он был устлан миллионами жертв на фронте и в тылу, наш путь к долгожданному концу войны, к победе и тому хваленому параду, когда мы не переставали слать хвалу великому и дорогому, напрочь забывая тех, кто кровью добыл эту победу, чьи кости рассеяны по всей Европе, а после войны - по рудникам, шахтам и ГУЛАГам.

Да, это блистательный, завидный путь нашего поколения. И, как бы нам ни было прискорбно, этот путь в никуда, ибо это путь к торжеству зла, жестокости, беззаконности.

Вот мы и дошли, дошли до так называемого «застоя», кануна краха, когда смрад начал распространяться за пределами империи. Но и тогда мы не все понимали, не все знали. От нас продолжали скрывать, мы еще находились в сталинской преисподней. Обе наши ноги завязли в трясине прошлого, и только голова с наполовину открытым ртом потянулась к свежему воздуху. Силы ушли, ног не вытащить. Вот такими мы стали - потомки доходяг ГУЛАГов, призраки «застоя» и перестройки.

Но страх начал проходить, и теперь, слава Богу, мы никого не боимся. Хотя лгать продолжаем, по-рабски заискиваем, сохраняем подлость, вторим, подхватываем на ура любое слово, произнесенное в пьяном угаре «верным ленинцем». Мы стали хуже своих отцов, страна тоже стала хуже.

Армию, как и все общество, захлестнули ложь, карьеризм, очковтирательство. Теперь и у нас, в армии, ценится не деловитость и ум, а умение сказать верное слово в нужное время. Грамотный, свободномыслящий офицер, имеющий свой взгляд на окружающее, уступает место подхалиму, умеющему поднести, предложить, подхватить фразу начальника и, конечно, лихо врать.

Как никогда в эти годы в армии насаждается кастовость. С низшим по чину старший гнушается сесть за стол, тем более открыто высказать свою мысль. В моде стала скрытность, сверхсекретность. Бездарность в таинственности становится загадкой. Вся армейская жизнь вертелась вокруг этого. Все оставалось пропитанным ложью. Главным мерилом удачи было умение красиво себя преподнести. Особенно это расцвело в годы правления министров обороны A.A. Гречко и Д.Ф. Устинова.

Все воспитание, если можно применить такой термин, направлялось на умение «не быть, а казаться», выставить то, что нужно, а не то, что есть. Слова были одни, а дела другие. Когда начальник говорил одно, то понималось другое. Складывалась своеобразная антимораль. Сейчас трудно сказать, сколько в те годы родилось крупных военачальников по этому принципу. Каждый пестовал себе подобного, заботливо растил лжецов, подхалимов и выводил их на высшие должности. К средине 80-х годов на все основные должности высшего и средних эшелонов армейской иеррархии были усажены те, кто перешагнул через моральные, нравственные нормы, руководствовался подлыми принципами подхалимства, очковтирательства, карьеризма, протекционизма.

В военной среде наибольшее распространение получила семейственность, или, как ее любовно стали называть, фамильная династия. Детям высшего генералитета открывалась блистательная военная карьера. Можно назвать огромное число детей, зятьев, внуков, племянников высших генералов, которые уже в наши дни стали крупными военачальниками.

Живет утверждение, что в царское время в офицерскую среду редко попадали люди низших сословий. Видимо, так было. Но только в наше время, в провозглашенную эру справедливости, высший партийный, государственный, а потом и военный слой руководителей за многие десятилетия бессменного правления обволок себя не только номенклатурными связями, но и родственными узами. Образовался новый класс - класс навечно провозгласивший свою власть и положение в обществе. Мы были очевидцами этого явления в армейской среде. Если какой «молодец» быстро пошел по служебной лестнице вверх, так и знай, есть у него «знатные» папа, дед, или дядя. Все более распространяется чванство, грубость. Руководители к подчиненным обращаются, как правило, в наставническом, менторском тоне. Старший, каким бы он ни был профаном, а в армии это очень заметно, перед младшим встает только в позе поучающего. Любая встречная мысль облекается в форму пререкания, а это уже можно истолковать, как нарушение устава, шаг до преступления. Имея за плечами 50 календарных лет службы, без одного года, боюсь, что не ошибусь, если скажу, что за последние 30 лет усилиями политработников и КГБ из армии выхолощено все мало-мальски толковое, не говоря о каких-либо критических взглядах.

Это быстро усвоили бездарности и незамедлительно оказались в руководящих креслах.

В наши головы крепко вбивалось, что все, кто вверху - умнее, достойнее и дальновиднее нас.

Октябрьский переворот открыл дорогу управлять народом силой, страхом, террором. Кумир Ленина, партии был раздут до неимоверных размеров. И чем больше он возвышался, тем больше в стране устанавливалось беззаконие.

Последний, «выдающийся ленинец» в пьяном бреду, еле выговаривая слова, продолжал цитировать Ленина, огораживал личную безнравственность марксистской «талмудистикой».

Но безудержное поклонение Ленину проходит, наступит время его полного отрицания. Один из деятелей французской революции заметил, что чем больше толпа поклоняется кумиру, тем неистовее рукоплещет, когда этого кумира развенчивают, везут на гильотину.

Мы думаем, что развенчан Сталин, дана оценка деяниям Н.Хрущева. Пора сказать, что же за явление - «эпоха застоя». Еще предстоит переоценить эту темную страницу нашей истории.

Сегодня много начали говорить о нашей бездуховности, об утрате каких- то идеалов. Вряд ли можно с этим согласиться. Если демагогию марксизма- ленинизма, теорию насилия, теорию некой целесообразности, теорию достижения цели любыми средствами, в том числе антигуманными, если все это считать духовностью, то да, с этой позиции мы оказались бездуховны. Но наши люди, те советские, как их стали называть без их согласия, в своей массе, думается, никогда серьезно не вникали в эту теорию и тем более не считали ее идеалом и новоявленной верой.

Те, кто вникал поглубже и пытался оценить с общечеловеческих позиций, они тем более не воспринимали, отвергали, как античеловеческую, проти- воприродную. И я, вряд ли, ошибусь, если скажу, что те, кто держал власть, были, как правило, невеждами, смутно представляли запутанные догмы Маркса.

Может ли учение, проповедующее насилие - самое большое зло человечества, претендовать на духовность. В самом учении стержневым требованием было отрицание духовности, мысли. Все подчинялось целесообразности диктатуры пролетариата. Все, что этому не целесообразно, то враждебно и должно быть уничтожено. Люди наши не бездуховны. Это не так. У нас всегда была бездуховной власть, государство. Теория марксизма-ленинизма была только ширмой государства, а само государство было орудием насилия, орудием бесправия и жестокой эксплуатации. Видимо сегодня все в этом убедились. Колхозные ГУЛАГи, нищенские рабочие зарплаты, постоянное попрание прав человека, всевластие номенклатурного чиновничества, самый низший в мире уровень жизни. Это ли не торжество этой теории.

Мы привыкли, притерпелись жить по указке, слепо, бездумно верить все новым и новым обещаниям и не видеть в этом аморальности. Особенно смешно видеть, как те, кто нас так далеко умело завел, обанкротившись, схватились за свечки, бросились совершать намаз. Часть людей растерялись, их охватил ужас. Видимо, по законам инерции они бросились искать опоры в том, что безвозвратно рухнуло, бездумно тащат на площади изображения усопших «дорогих» кумиров, просят вернуть такой милый, родной «застой».

Но все же основная часть наших людей сумела сохранить нравственность, духовность. Ведь наше общество не стало обществом воров, лизоблюдов, обществом лжецов и хамов. А ведь в нас десятилетиями воспитывали именно эти качества, люди пребывали в этой трясине, но не все с головой погрязли в ней. Большинство сохранило свою чистоту, человечность, веру, надежду, любовь.

Я верю, что возврата не будет, история не позволит. Есть и будут люди, которые и сейчас надеются остановить ход того процесса, начавшегося давно, видимо с того 17-го.

У каждого из нас свежо в памяти, как «отец» перестройки, спохватившись, в 1990-91 годах предпринял попытки, чтобы затормозить развитие событий. По его указке пролилась кровь людей во многих районах страны, по его сценарию был разыгран пресловутый «спектакль» в августе 1991 года, который в историю, видимо, войдет, как попытка путча.

Но нельзя было уже остановить то, что началось раньше горбачевской перестройки. Все уже прогнило давно, а в годы Брежнева стало явным.

Надо было видеть трухлявость режима, который дышал на ладан. Власти в стране не было давно. Чтобы этот режим пал, не нужны были революции, не нужны были битвы, сражения. Легкое, довольно легкое дуновение, повеявшее вслед за смертью последних идолов коммунизма, принесло неожиданный для всех, крах. Остановить это было уже не под силу никому.

Древняя мудрость Индии гласит, что ударивший в барабан уже не сможет удержать его грохот. Так, только так можно оценить 1985 год.