Вся моя армейская жизнь была окутана секретами. Секретно было все. Ладно уж то, что было связано с оружием, правилом ведения боя или общим состоянием боевой готовности. Это надо было скрывать, прятать от глаз возможного «противника». Но у нас было секретным и все другое. К секретам относились письма солдат и, тем более офицеров. Секретными были лозунги на всевозможных щитах так называемой наглядной агитации. В каждом полку есть свой распорядок дня, в котором расписано, когда солдаты должны просыпаться, есть, чистить оружие и прочее. Так вот он тоже составляет секрет и не может разглашаться. Особенно тайными считаются всякие разговоры военных, например, беседы солдат в туалетах, в карауле и др.
Каждый полк имеет своих штатных контрразведчиков, кэгэбистсв. Главной их заботой было следить, как соблюдается режим секретности. Надо же им было чем-то доказывать, что хлеб едят не напрасно. Часто их можно было видеть, роящимися в мусорных ямах, около курилок в поисках выброшенных писем, даже пустых конвертов обрывков бумаги. Все это для них составляло фактический материал, на основе которого готовились донесения в вышестоящие инстанции.
Всегда в армии самые суровые наказания были за нарушения режима секретности. Мне неоднократно приходилось быть свидетелем таких расправ.
В период с 1953 по 1956 год я проходил службу 72-й горно-стрелковой дивизии, штаб которой размещался в городе Новороссийске. Полки этой дивизии были разбросаны по всей Кубани, тот, в котором я был, размещался в станице (сейчас это город) Славянской. В последние годы я работал заместителем начальника штаба полка, имел допуск ко всем секретам. Начальником штаба в то время был подполковник Твердохлеб В., которого «за потерю» бдительности буквально выгнали из армии в 24 часа.
А дело было так, штабом полка был разработан новый план подъема полка по тревоге. Более секретного документа в полку не было, разрабатывался он в большой тайне. Хотя по своей сути в этом плане никакого секрета не было. В станице полк был весь на виду, все офицеры жили на частных квартирах, старослужащие солдаты имели девушек. Можно ли считать секретом время, за которое полк выстраивается на плацу? Было ли большим секретом то, что1-йбатальон выстраивался на правом фланге полка, а батарея 45-миллиметровых пушек в затылок 2-го батальона. Подобные построения проводились ежедневно на глазах всей станицы. В общем, документ был важным и строго секретным.
Когда он был подписан командиром полка полковником Кадушкиным, начальник штаба повез его на утверждение в штаб дивизии. Хотя план никаких сложностей не представлял, на его изучение потребовалось около трех суток. На четвертый день Твердохлеб с усиленной охраной на автомобиле выехал в станицу Славянскую. Путь лежал, по горной, извилистой дороге через станицы Тоннельную, Крымскую, Троицкую. Где-то в районе Крымской была сделана остановка. Надо было осмотреть машину и немного размяться. Сам Твердохлеб, не выпуская папки с документами из рук, отошел в кусты по своим надобностям. Славянская уже просматривались за Кубанью в мареве плавен. Солнце клонилось к закату. Твердохлеб заторопился. Дорога стала хуже, машина запрыгала по выбоинам и кочкам. Вскоре Твердохлеб к своему ужасу почувствовал, что в его руке папки нет. Повернули назад, осмотрели место последней остановки, бросились по дороге в Новороссийск. Папки нигде не было. Быстро наступала ночь. Надежды найти документы таяли, все больше охватывала паника. Утром следующего дня Твердохлеб, измученный напрасными поисками, прибыл в полк. Надо докладывать командиру полка.
Но как на беду, в полк прибыла комиссия из штаба округа. Командир полка и я, начальник штаба, оказались в дурацком положении: перед началом проверки полк оказался без главного документа. На второй день Кадушкин доложил об утери плана командиру дивизии и председателю комиссии округа. Твердохлеб немедленно был отстранен от работы, военная прокуратура возбудила и приняла к производству уголовное дело.
Но в полку продолжала оставаться напряженная обстановка. По плану проверки полк должен был быть поднят по тревоге и выведен на учение в район станицы Абинской. Об этом знали уже все солдаты и офицеры, командиры рот спали в казармах.
И вот в такой нервозной обстановке происходит второй, но теперь уже трагикомический случай. В 6-й роте второго батальона поздно ночью в каптерке взорвалась трехлитровая банка то ли с помидорами, то ли с огурцами. Спавший там же, в нарушение устава, каптенармус с перепугу свалился с топчана, вскочил в спальное помещение казармы и истошным голосом заорал: «Караул!». Молодой солдат, дневальный по роте, видимо, в это время дремавший, с неменьшим испугом, закричал, как его тренировал старшина роты: «Рота, тревога! В ружье!». Казарма озарилась ярким светом, рота в полной выкладке с оружием через пять минут стояла на плацу.
И надо же такому случиться, дежурный по связи перед этим отлучился на несколько минут, но когда посмотрел в окно и увидел бегающих на плацу солдат, решил, что прозевал команду дежурного по полку, врубил общий сигнал тревоги. Видно, все это было следствием перенапряжения, бесчисленных инструктажей и томительного ожидания.
По станице разбежались посыльные для вызова офицеров по тревоге. Во всех концах огромной станицы засветились окна, захлопали двери, калитки. По улицам в направлении военного городка бежали офицеры с так называемыми тревожными чемоданами. Через час полк в полном составе стоял на плацу в готовности совершить марш-бросок в район стрельбища. Командир полка направился в генеральский домик, где разместился председатель комиссии. Генерал спросонья никак не мог понять, о чем докладывает командир полка. Посчитав, что директива округа прошла мимо него, он схватил телефон. Дозвонившись до начальника штаба округа, он понял, что произошло какое-то недоразумение. Только через несколько часов все прояснилось.
Командир 6-й роты Федор Шамков стоял навытяжку перед негодующим командиром полка и путано докладывал, каким образом была поднята по тревоге его рота. Дежурный по полку объяснял причину оплошности дежурного по связи. К утру каждый получил по заслугам. Ф. Шамков был представлен к увольнению в запас, злосчастного каптенармуса водворили на гауптвахту на воду и хлеб.
Что же дальше было, куда девался утерянный план? В том месте, где Твер- дохлеб сделал остановку, невдалеке паслось стадо скота. Когда машина уехала, пастух прошел неподалеку от места остановки военных и увидел папку с сургучными печатями. Твердохлеб должен благодарить судьбу за то, что печати не были нарушены до того, как попали в руки местного КГБ, как тогда говорили, они не были дискредитированы. Это и спасло Твердохлеба от тюрьмы, он был уволен без пенсии и права ношения военной формы. Командиру полка был объявлен выговор.
За годы службы много раз приходилось сталкиваться со случаями утрат секретных документов, подсидки старших и вообще неугодных путем воровства документов и пр.
Припоминается один довольно курьезный для меня случай в годы моей службы в Северо-Кавказском военном округе. Где-то весной 1954 года в районе Грозного проводились крупные оперативные учения с привлечением большого количества войск. Штаб руководства размещался в Орджоникидзе (Владикавказе). Сами учения проводились вдоль Сунженского хребта. Часть командиров батальонов и рот нашей дивизии была привлечена в качестве участковых и огневых посредников. Мы должны были организовывать проигрыш тактических эпизодов в ходе учения. Каждому посреднику вручили секретные карты с описанием порядка отработки
вводных. Нас снабдили транспортом и охраной.
Прошло несколько дней, как начались учения. Солдаты, прикрепленные ко мне, питались по специальным талонам в любой ближайшей воинской части. Офицеры, подобные мне, по замыслу, должны были питаться в полевых столовых военторга. Но такие столовые, передвигаясь с войсками, развертывались вблизи крупных штабов, в то время, как мы постоянно находились на передней линии войск. Так что мне приходилось сутками оставаться голодным. Иногда солдаты приносили что-нибудь со своего скудного стола.
В один из таких дней, рано на рассвете, наступающие войска вышли к основным нефтепромыслам. Через несколько часов я должен быть в районе одной из высот. По пути к этой высоте шофер показал строение в стороне от дороги. Когда-то он проезжал здесь со своим командиром и знал, что в этом здании была столовая. При инструктаже нам запретили заходить в местные харчевни, но голод заставил пойти на нарушение.
В относительно чистой, с неплохим выбором блюд, столовой посетителей пока не было. Плотно закусив, я заторопился к своей высоте. На ходу решил уточнить содержание вводной. И тут я обнаружил, что папки у меня нет. В холодном поту я лихорадочно ощупал машину, себя, солдат - нет. В голове прокрутился весь мой путь, но, увы, никакой зацепки. Последний раз я смотрел карту, когда разыгрывались вводные по преодолению наступающими войсками главной полосы обороны. Это около двадцати километров в сторону Грозного. Решил вернуться и обыскать весь этот путь. Там, где дорога заросла травой, надо идти пешком, где почище, - медленно ехать на машине. На это надо время, меня будут искать. Но из двух зол решил выбрать меньшее, не явлюсь накажут, не найду - тюрьма.
Так мы опять оказались у столовой, где я не так давно приятно подзакусил. Окончательно рассвело, подошли вторые эшелоны войск, а вместе с ними крупные штабы. Вокруг столовой было много автобусов, легковых автомобилей. Столовая битком набита военными разных рангов, в основном старшими офицерами. За столом, где я до этого ел, сидели, как мне показалось, навеселе два полковника. Спрашивать у них о папке бессмысленно и даже опасно.
В тот момент, когда я так думал, бросилось в глаза улыбающееся и лоснящееся от жира лицо усатого чеченца, стоящего за стойкой буфета. Я подлетел к нему и спросил папку. Оказывается, он увидел меня сразу же, как только я вошел в столовую. К величайшему моему счастью, он, видимо шутя, попросил выкуп. Папку он подобрал в цветочном ящике у стола, где я завтракал. Не помню, сколько я ему бросил денежных купюр, схватил папку и выскочил к машине, Так я избежал для себя громадных неприятностей.
С тех пор я никогда не позволял себе никаких вольностей, если при мне были секретные документы.
В армии всегда существовал жесткий режим секретности, но в ракетных войсках он был доведен до иезуитства. Немало установленных норм и правил обращения с документам, оружием и общении между военнослужащими были нелепыми и доходили до абсурда. КГБ пользовался безраздельным контролем и немалым влиянием.
Вообще то у нас в стране, в партии умели хранить многие тайны, особенно от народа. Долго еще будут историки раскапывать то, что так надежно скрывалось. Это связано не только с обороной, безопасностью, армией. Тайными были решения партии и правительства по литературе и искусству, по сельскому хозяйству и промышленности. Все было секретным и не предавалось огласке. Легче сказать, что не секретилось. Секретились взаимоотношения и личная жизнь верхов, да что там, секретными оказались лекарства, которыми пичкали вождей, хотя бы та пресловутая «брежневская» электронная таблетка. В свое время такими таблетками пользовались только члены политбюро. Наверно поэтому они и выглядели до старческих лет бодрячками, легко переносили длительные перелеты на самолетах, могли сравнительно долго пребывать, хотя бы в дремотном состоянии, на различного рода заседаниях, совещаниях, съездах и т.п.
Ракетные войска и связанные с ними средства массового уничтожения людей были защищены секретом особой важности: порядок формирования, размещения, учеба, а тем более вопросы боевого применения и планирования - все это составляло особую государственную тайну.
Немало людей в погонах, работников оборонной промышленности и вообще причастных к этим секретам сложили головы за отступления от этого незыблемого принципа строительства нового вида вооруженных сил. Да и сегодня инерционные взмахи этой карающей руки угрожают тем, кто по своей наивности принял всерьез перемены, происходящие в стране. Пример тому дело В. Мирзояна, Н. Никитина и многих других.
На заре создания ракетных войск все происходящее мы воспринимали как должное, неимоверно раздувая свое значение в сохранении государственных тайн, а значит в обеспечении безопасности.
С первых дней пребывания в этих войсках начал ощущаться какой-то особый дух таинства, а мы были теми избранными, которым доверены громадные секреты. Я писал, что на этажах только что созданного главного штаба царила таинственность, окружала загадочная тишина. Главком маршал Неделин М.И. и начальник главного штаба генерал Никольский М.А. почти ежедневно принимали прибывающих со всех округов кандидатов на руководящие должности, включая полки, беседы с которыми сводились к одному: обеспечению режима секретности.
Работая, главным образом в штабах, я вынужден был напрямую ведать и отвечать за службу секретов, разбираться с многочисленными случаями утрат документов или нарушений в обращении с ними.
В Белоруссии, будучи начальником штаба дивизии, я был втянут в длительную конфронтацию со строптивым и чванливым начальником политического отдела. В войсках к этому времени уже существовало несколько видов засекреченной связи. Традиционно основной оставалась шифрованная, которая использовалась, главным образом, для передачи особо важных распоряжений и докладов. Право подписи документов имели командир, начальник штаба и начальник политотдела дивизии. Была также засекреченная, автоматизированная телеграфная связь. Такой связью пользовались более широко. Находились «любители» делать с помощью этой связи несекретные сообщения, это было грубым нарушением режима.
Однажды мне доложили, что в штабе дивизии утерян один бланк такой телеграммы. Я дал команду восстановить содержание утерянной телеграммы по матрицам телетайпной ленты одного из полков. Вскоре мне доложили, что телеграммы такого содержания представлялись всеми полками в политотдел дивизии. Политотдел обобщал данные о количестве наглядной агитации, изготовленной силами частей. Независимо от содержания телеграммы факт утери бланка секретной связи грозит уголовной ответственностью. Так, бездарное распоряжение об использовании засекреченной связи о сборе сведений по количеству сбитых деревянных щитов, изготовленных глупых политических реклам привлекло внимание военной прокуратуры особого отдела КГБ, вышестоящих штабов.
По телефону я вынужден был высказать несколько нелицеприятно свое мнение по этому случаю начальнику политотдела и попросил его взять вину за случившееся на политотдел. Вполне понятно, сама постановка вопроса, да и, видимо, мой тон буквально взорвали этого напыщенного партийного гуся. В бешенстве он наговорил мне немало оскорбительных слов и в конце сказал, что моя дерзость по отношению к партийному органу, а также преступная потеря бдительности станут предметом очередного заседания партийной комиссии.
Я понимал, на что шел: Н.Д. Коршунов способен на любую пакость, особенно когда это касается его особы. За его словами стояла прямая угроза для меня и реальная опасность. Но я тоже, как говорят, пошел «на принцип»: решил не уступать, уповая лишь на то, что справедливость оставалась на моей стороне. Командир дивизии, как всегда в таких случаях, занял нейтральную позицию стороннего наблюдателя.
Мною был представлен доклад о происшествии в главный штаб ракетных войск и штаб ракетной армии, в город Смоленск. На следующий день из Москвы прибыла комиссия, в составе которой был представитель политуправления. Дело принимало серьезный оборот. Мало оставалось надежд, что выводы будут сделаны в мою пользу, на справедливость рассчитывать не приходилось. Не питал я иллюзий и на счет того, что в мою защиту выступит хотя бы один вышестоящий штаб. Все зависело только от меня самого. Перед командиром я настоял, чтобы делу был дан какой-нибудь законный ход, для чего необходимо было через прокуратуру возбудить уголовное дело.
Не мог я тогда понять, что заставило московскую комиссию дело спустить на тормозах, но хорошо помню, как в кабинете командира в присутствии москвичей начальник политотдела протянул мне руку и предложил мир. Я не стал настаивать на завершении уголовного дела, по которому проходил один из работников политотдела.
То, что произошло между нами, начальником штаба и начальником политотдела дивизии в то время было типичным. Бесчисленные столкновения штабов и политорганов случались на всех этажах военной иерархии. Политработники, как и чины всемогучего КГБ, всегда стремились принизить роль штабов, сделать их козлами отпущения всех неприятностей и происшествий в войсках.
Припоминается еще один случай - довольно яркое подтверждение выше сказанных слов. В 1978 году по настоянию министра обороны Д.Ф. Устинова ракетные войска начали выводить в поле подвижный комплекс СС-20. Главком Толубко горячо возражал, мотивируя это тем, что в Европе это вызовет фурор, неизбежно возникнут новые осложнения на переговорах. Кроме того, он считал, тем самым мы сами обеспечиваем противоположную сторону полными данными о боевом составе такого вида ракет.
Однако доводы главкома и главного штаба в расчет приняты не были, с этого года было начато боевое дежурство полков и дивизионов, вооруженных подвижным ракетным комплексом в полевых условиях. Войска столкнулись с целым рядом проблем, таких, например, как: охрана пусковых установок, их маскировка, полевое снабжение, ремонт и техническое обслуживание. Всему этому надо было серьезно учить войска.
В течение первого года было проведено несколько учебных сборов с привлечением командующих армиями и командиров дивизий. Одно из показательных подобного рода занятий было проведено в 1979 году в районе Кирова на базе ракетной дивизии, вооруженной таким комплексом.
Новая пусковая установка была громоздкой, весила около 100 тонн, имела высоко посаженный центр тяжести, достаточно малый угол наклона приводил к ее опрокидыванию. Выходило, что надо учиться ее водить так, чтобы избежать падений. Ну, а если упала, - уметь поднять. Вот это и многое другое решено было показать руководящему составу. В.Ф. Толубко приказал мне найти способ продемонстрировать процедуру подъема упавшей пусковой установки, но так, чтобы не задействовать из боевого состава. Мне надо было найти для этого что-то похожее из старого арсенала. Стал я думать и советоваться с промышленниками и ракетчиками из войск. Нашлась такая пусковая установка на ракетном полигоне в Капустином Яру, под Волгоградом. Это была одна из прародительниц теперь уже большого поколения самоходных пусковых установок. Она также, как и СС-20, была на шестиосном шасси и по внешнему виду мало чем от нее отличалась. Вместе с тем, это совершенно другая пусковая установка, изготовленная под ракету межконтинентальной дальности.
Эта пусковая установка была доставлена по железной дороге в район учений. С помощью специального приспособления она была положена на бок. И все присутствующие увидели процедуру ее подъема. Все бы было хорошо, если бы не «одно но». Мы не могли тогда знать, что нам грозила большая неприятность. Об этом стало известно позже.
Как-то, уже будучи в Москве, меня пригласил к себе начальник главного штаба. Ничего не говоря, он положил передо мной на стол необычно красочный журнал. Первые же строки текста меня удивили. Довольно подробно описывались показательные занятия, которые мы проводили под Кировым. Это был переводной текст из американского журнала. Но самым удивительным было то, что в тексте журнала сообщалось о переброске из Ка- пустина-Яра межконтинентальной ракеты, при этом делался вывод, что русские с использованием своей космической системы разведки определяли демаскирующие признаки двух различных ракет на подвижных пусковых установках: межконтинентальной и среднего радиуса действий. Одним словом, американцы нас обвиняли в попытке под видом средних ракет увеличить боевойсостав ракетмежконтинентальноюрадиусыдействий.
Во-первых, такой цели мы перед собой не ставили, это уже чьи-то домыслы. И другое, даже неспециалисту было ясно, что все эти сведения можно было получить только на основе агентурных данных. Видимо, пытались скрыть действительный источник, под текстом была сделана довольно прозрачная сноска: «Данные получены средствами национальной космической системы разведки...» Думается, что это были не слишком профессиональные попытки отвести подозрения от своего резидента.
Но я был буквально ошарашен, когда услышал слова самого начальника главного штаба. Дело не в том, что мне приходилось быть не один раз свидетелем его панических настроений, эту сторону его характера в штабе знали. Я сразу же понял, что он, не разобравшись в сути вопроса, был готов всю вину за случившееся взвалить на войска, на главный штаб, непосредственных организаторов тех занятий.
Нет слов, произошло событие неординарное, кто-то за это должен ответить. Это видимо и пугало Владимира Михайловича.
Мне пришлось возразить, нашей вины в том, что американцам удалось получить эти сведения, нет. Именно КГБ предназначено обеспечивать безопасность и предотвращать утечку секретных данных, в том числе и в ракетных войсках. Нет никакого сомнения, что эти разведданные американцы получили своей агентурной разведкой, а это значит, что прошляпила наша контрразведка. Так я думал и в этом пытался убедить своего начальника.
Безусловно, КГБ всеми способами будет стремиться вину взвалить на войска. Так и случилось.
В кабинете главкома мне пришлось отстаивать свое мнение в присутствии одного из высокопоставленных членов КГБ - начальника 3-го управления генерал-лейтенанта Матвеева.
Уже с первых минут разговора я понял, что дело будет замято. Генерал, видно, прекрасно понимал, что все дальнейшее его разбирательство не в интересах КГБ. Бросив несколько малозначащих фраз по сути разговора, он умело уклонился от дальнейшего его обсуждения и перевел разговор на нарушения режима секретности в войсках, вскрытые за последнее время. Хотя я и надеялся на такой поворот, но громадные права и влияние этого органа всегда вселяли страх, а исход этого дела мог быть непредсказуемым. Трудно представить, какие могли быть последствия для меня и моих товарищей, если бы КГБ продолжало настаивать на виновности войск. Прошло около года когда стало известно нам, что источником информации для американцев был один из представителей оборонного завода, который длительное время находился на полигоне. Так, можно считать благополучно, завершилось это не совсем приятное дело для нас.
Однако нельзя сбрасывать со счетов наших, чисто военных, провалов в организации таких мер режима секретности, как скрытности проводимыхнами мероприятий маскирооки, создание различного рода ложныхдействий с надеждой введения противней стороны в заблуждение.
В начале 80-х годов, когда усиленно шло наращивание подвижной группировки в ракетных войсках, промышленность поставляла до 60-80 самоходных пусковых установок в год. Но этим аппетиты руководства страны и армии не могли быть удовлетворены. На переговорах с американцами, которые велись вяло и были ширмой для безудержной гонки вооружений, наша сторона постоянно завышала количество пусковых установок, находящихся на боевом дежурстве. Это позволяло поддерживать заказы для оборонной промышленности и накапливать вооружение.
Войска получили не свойственную для них задачу - легендировать несуществующие пусковые установки. Это, как нам говорили, решение было принято на политбюро, нам оно было доведено директивой Генштаба. По этому решению, во всех ракетных дивизиях с ракетами среднего радиуса действия на западе страны должны быть возведены ложные сооружения, подобные тем, в каких реально находились самоходные пусковые установки СС-20. Как всегда в таких случаях, войска никаких материальныхифинансовых средств для выполнения этой затеи не получили. Началось мыслимое и немыслимое кустарничество. Использовался любой подручный материал, лишь бы подешевлеивыполнить в срок. Все понимали, в том числе и в войсках, что таким способом американцев обмануть не удастся, кроме позора в международном масштабе, других результатов ожидать глупо. Но в войска продолжали лететь строгие директивы, указывались однозначные сроки, и, конечно, из войск поступали доклады об исполнении.
И вот, Главному разведывательному управлению Генштаба каким-то образом удалось заполучить у американцев уже дешифрированные снимки наших бутафорных сооружений, разбросанных по всем западным областям страны. Когда эти снимки оказались у нас на столах, рухнули всякие иллюзии: без сомнений, американцы вдоволь посмеялись над глупостью русских. На снимках, сделанных из космоса, бросалась в глаза примитивность наших усилий, более того, везде выпирало убожество нашей работы. Отчетливо было видно, что на ряде сооружений из-за ветхости строительного материала (так прямо было записано в пояснительной записке американцев) крыши были просто раскрыты. Через такие проемы отчетливо просматривалось каждое сооружение изнутри. Видны были средние опоры и становилось очевидным, что в такое помещение невозможно было поместить не только громоздкую пусковую установку, но даже обыкновенный автомобиль. В ряде дивизионов сооружения входными воротами упирались в проволочные заграждения охранной зоны. Понимал ли командир, который такое лепил, насколько это глупо.
Не только на переговорах в Женеве, где для обозрения были выставленытакие снимки, но и у себя, в Главном штабе, мы испытывали стыд за наши жебездарные попытки обмануть самих себя.
Через некоторое время поступила команда демонтировать такие сооружения. У кого-то хватило ума убедить верхи, что противная сторона прекрасно осведомлена не только о количестве стоящих у нас на боевом дежурстве пусковых установок, но и о планах их производства промышленностью на ближайшую пятилетку.
Скрытность всегда была самой «сильной» чертой нашего общества. Но, где скрывали, там и лгали. Мы всегда жили, да и сейчас еще живем в тумане лжи. К этому так привыкли, что всему верим и не верим. Трудно отличить ложь от правды и узнать, когда одна сменяется другой. Правда, у нашей лжи всегда торчат уши. И видят такие уши вначале за рубежом и только потом раскрываются глаза и у нас.
Вообще-то в армии сохранение военной тайны было основано на том принципе, что каждый должен знать только то, что необходимо для выполнения его обязанностей или поставленной задачи.
Все сведения, какие могут пригодиться противнику, делились на категории: «для служебного пользования», «секретно», «совершенно секретно», и, наконец, «совершенно секретно особой важности».
В каждом случае, по мере повышения грифа секретности, в них посвящено все меньше и меньше офицеров и генералов. Документы с грифом «особой важности» могли быть на руках любого исполнителя не более суток, место его нахождения постоянно отслеживалось. Такие документы брошюровались в папки красного цвета.
Думаю, как во многих других государствах и армиях, особо важные события, операции, виды боевой техники и оружия получали условные обозначения. Так, самоходным пусковым установкам присваивались наименования «Пионер», «Тополь» и др.
Однако наивысшей секретностью были покрыты истинные стремления руководства нашей страны по сдерживанию гонки вооружений. На переговорах, которые начали вестись еще с 1969 года, и результатом которых было так называемое соглашение ОСВ-1, проявились завуалированные потуги с нашей стороны всеми правдами и неправдами сохранить свое количество стратегических наступательных сил. Стороны соглашались на установление кое-каких рамок контроля за соблюдением соглашения. Войска получили на этот счет директивные указания, запрещались некоторые преднамеренные действия по усиленно скрытности, особенно при проведении экспериментальных, испытательных и учебно-боевых пусков ракет на полигонах. Но мы знали, известно это было и в войсках, что на уровне руководства страны эти требования с нашей стороны грубо нарушались. И беда наша была в том, что об этих нарушениях сразу же становилось известно США. От американской стороны на переговорах непрерывно в наш адрес поступали упреки, предупреждения об этих нарушениях. В войска, больше для видимости, направлялись директивы, предупреждались командиры, но установленные процедуры продолжали нарушаться, особенно то, что касалось демонтажа, подрыва шахтных пусковых установок, уничтожения ракет и головных частей.
Зная обо всем этом, мы не переставали удивляться лживости нашей дипломатии. Приведу один только пример в подтверждение сказанному. С 1974 года на ракетном полигоне в районе Плесецка были размещены подвижные пусковые установки с межконтинентальным твердотопливными ракетами на борту.
В промышленности и эксплуатационно-технической документации этот необычный ракетный комплекс проходил под индексом 8К642. Фактически в состав полигона была введена ракетная дивизия, располагающая необходимым количеством полевых районов для боевого развертывания и соответствующим планом боевого применения. Дело в том, что эти ракеты в официально представленном на переговорах боевом составе стратегических ядерных сил с нашей стороны не числились. Это была неуклюжая попытка с нашей стороны иметь больше ракет, потолок которых был предусмотрен соглашением.
В 80-е годы, когда велись переговоры по более глубокому сокращению стратегических наступательных сил, мы параллельно разрабатывали способы сокрытия наших ракет, сохранения путем обмана противной стороны, значительного количества самоходных пусковых установок. По новому соглашению под ликвидацию подпадали все пусковые установки на самоходных шасси с ракетами и головными ядерными частями.
Мировая печать, радио, телевидение преподносили успехи переговоров как беспрецедентный шаг в истории человечества. Это действительно было так. Но мало, кто знал, как мы исполняли взятые взаимные обязательства.
В ряде случаев наши действия принимали не просто обманный характер, а были авантюрными, вызывающими. В одной из таких авантюр мне пришлось участвовать и, более того, быть одним из активных ее организаторов. Помню отчетливо, как 19 сентября 1985 года я получил приказ от начальника Главного штаба собрать небольшую, но высоко профессиональную группу специалистов по подвижным пусковым установкам из представителей центрального аппарата для выполнения важной государственной задачи. Суть ее заключалась в том, что мы должны были на первом этапе разработать предложение по сокращению на западе трех ракетных полков СС-20, а в дальнейшем практически осуществить это мероприятие.
С приходом М.С. Горбачева у нашей стороны все больше стали преобладать миротворческие нотки, хотя реальные шаги оставались такими же советскими. Америка это прекрасно понимала и ко всем нашим шагам по- прежнему относилась недоверчиво. Рейган продолжал нашу страну считать «империей зла». Более того, как мы считали, новый президент США Рейган с еще большей настойчивостью усиливает гонку вооружений. Это вызывало в какой-то степени раздражение в Европе. Наши политики посчитали эти условия наиболее целесообразными для поиска путей сближения с Европой и внести посильный раскол в НАТО. В печати проскользнули высказывания государственных деятелей Голландии, Бельгии, а чуть позже Италии об их намерении добиваться за столом переговоров смягчения напряженности обстановки, резких действий США и ответных мер со стороны русских. США к этому времени приступили к развертыванию в Европе ракет среднего радиуса действия «Першинг-2». В ответ на это наша сторона начала дополнительное развертывание ракет СС-20 и увеличила число подводных лодок на боевом патрулировании. И вот мы, как бы идем на беспрецедентный шаг Не сокращая количества подводных лодок, плавающих у берегов Америки и барражирования стратегической авиации, советская сторона принимает решение на сокращение в одностороннем порядке двадцати семи самоходных пусковых установок СС-20, нацеленных на Европу. Главком получил указание на подготовку конкретного предложения по этому вопросу.
Вот в таком виде эта внезапно возникшая задача легла мне на стол как исполнителю. Сроки подготовки предложения, как всегда в таких случаях, были предельными. На второй день с готовым предложением, проектом директивы для войск, схемами, графиками, а также с текстом возможной речи М.С. Горбачева во Франции по этому вопросу, я выехал в Генштаб. Вскоре туда же прибыли новый главком Ю.П. Максимов со своим замом С.А. Яшиным и заместителем начальника Главного штаба И.Д. Сергеевым. В таком составе мы были приняты начальником Генштаба С.Ф. Ахромеевым.
С.Ф. Ахромеев... человека уже нет в живых, но мое отношение к этой, бесспорно, незаурядной личности остается неоднозначным. Мне не хочется верить в его праведный, ошеломивший всех военных поступок, не хочется верить в приписываемые ему предсмертные слова: «Не могу жить, когда гибнет отечество и уничтожатся все, что считал смыслом моей жизни...». Нет, думаю, что не так. Он запутался: втянувшись в политику, оказался в обстановке, не привычной для военного человека. А когда понял, что оказался как бы вне закона, дело ГКЧП провалилось, его последней кумир М.С. Горбачев предал, просто смалодушничал, проявил слабость.
Служил он всем преданно, но преданность эта была личностной. Был Н.В. Огарков, Д.Ф. Устинов, с помощью которого подмял Н.В. Огаркова, затем
С.Л. Соколов, которого тоже по сути оставил, перебравшись в разряд политиков, теперь уже под крыло последнего генсека ЦК КПСС.
Знаю его по работе в Генштабе, это был один из одержимых, которые никого внизу и рядом не видят. Обладая громадной личной работоспособностью и неподдельной деловитостью, он давил всех вокруг себя, держал в страхе.
Помню свою первую встречу с этим человеком. Было это где-то в году 1978, когда, будучи начальником Главного оперативного управления Генштаба, он пригласил нескольких генералов-ракетчиков, чтобы познакомиться с новым ракетным комплексом СС-20.
Я попал в их число как специалист по вопросам боевого применения и боевого дежурства, Г.Н. Малиновский - по эксплуатации и обслуживанию ракетной техники, М.П. Климов - по строительству стартовых позиций. Нашу группу возглавил начальник Главного штаба В.М. Вишенков. В пустом кабинете С.Ф. Ахромеева мы развесили карты, схемы, разложили действующий макет ракетного комплекса.
С хмурым, озабоченным лицом быстро вошел С.Ф. Ахромеев.
-Прошу коротко, по делу, времени у меня нет, не знаю, как у вас, - были первые его слова вместо традиционного приветствия.
Я уложился в пять минут, за несколько больше - Г.Н. Малиновский. Возник живой интерес к действующим «игрушкам». Речь М.П. Климова оказалась неудачной. На первых же словах он был грубо прерван хозяином кабинета:
-Генерал, вы воруете мое время. Если вам больше нечего сказать, тогда до свидания.
М.П. Климов с красным лицом стоял посреди кабинета и не знал, то ли ему продолжать, то ли покинуть кабинет. В.М. Вишенков поднялся, махнул рукой, и мы с неприятным осадком в душе вышли в коридор.
Климова я знал давно и достаточно хорошо. Прекрасный специалист, человек дела, значительно старше по возрасту Ахромеева. Мы были свидетелями грубости, если не больше. Но другим С.Ф. Ахромеева с тех пор я не видел.
И вот теперь еще одна встреча. С.Ф. Ахромеев в новом качестве, я - в составе другой группы. Но Ахромеев, видимо, был верен себе. Как и в прошлый раз, с первых же слов он предупредил нас, доклады должны быть короткими, времени в обрез.
Генштаб параллельно с нами подготовил свои предложения, которые сводились к тому, чтобы в трех дивизиях было снято по одному полку. Мы посчитали это предложение нецелесообразным. В нашем предложении предусматривалось снять с боевого дежурства по одному дивизиону в девяти полках этих же дивизий. Такое решение было наиболее предпочтительным по нескольким причинам. При таком варианте снятия с боевого дежурства мы сохраняли полки с их инфраструктурой, в строю оставались опытные кадры полкового аппарата, не требовалось замораживать дорогостоящие стационарные районы базирования, терять полевые позиции. Мы исходили также из того, что для мировой общественности девять дивизионов звучало внушительнее, чем три полка.
С.Ф. Ахромеев согласился с нашими предложениями и тут же по прямому закрытому телефону доложил, как он его назвал Верховному главнокомандующему, это был Горбачев М.С. Коротко обсудили некоторые детали предстоящей операции. Я предложил дивизионы сосредоточить в одном месте, в районе станции Лесной, вблизи Баранович.
В этот же день с группой офицеров и генералов главного штаба я поездом выехал в Барановичи, далее на автомобилях на ракетную базу, когда уже начали движение войска. Через три дня, 29 сентября, я представил доклад о сосредоточении всей техники в Лесной. Движение дивизионов проводилось только ночью, все эти дни мало кому удавалось поспать. Телефонные переговоры и переписка по этому вопросу были запрещены. Весь расчет был на эффект. В ночь на 1 ноября 1985 года все дивизионы были выведены и размещены на огромной ровной площадке. Все маскировочные сети были сброшены. Таким образом, в тот момент, когда М.С. Горбачев должен был подняться на трибуну в Национальном собрании Франции, космические разведывательные средства США могли легко найти значительное сосредоточение техники, не вызывающей сомнения, что это самоходные пусковые установки стратегического назначения.
Чтобы убедиться в этом я с группой дешифровальщиков поднялся на вертолете. Зрелище оказалось впечатляющим, впервые в ярких лучах солнца предстали в открытом виде грозные СС-20, о которых так много стали писать в последнее время в нашей и зарубежной печати.Но и в этот раз, как это было уже неоднократно, полностью скрыть нашу затею не удалось. Уже в ходе нашей работы сначала в бельгийском, а затем в западно-германском журнале «Штерн» довольно профессионально был описан характер наших действий. Мы были уверены, что информация просочилась через агентуру или наш МИД, но не взята космической разведкой.
Но главное не это. Каждый из нас и противная, думаю, сторона прекрасно понимали, что эта затея не больше, чем игра. О том, что это очередной обман ни у кого сомнения не было. Мы пытались создать видимость, демонстративно убрав с боевого дежурства 27 пусковых установок, тем самым, как бы убрав удары более чем с 80 целей в Европе. Видимо, в этом был уверен М.С. Горбачев, может, ему верили французские депутаты, может еще кто-нибудь, даже из военных, но специалисты хорошо знали, что это не так.
В действительности все эти дивизионы могли быть переброшены на старые позиции в течение одной ночи или, в крайнем случае, после проведения незначительных подготовительных работ здесь же изготовятся для удара по любым целям на удалении не меньше 4000 километров. Мы были готовы выполнить любую команду. Ведь не более чем два месяца назад М.С. Горбачев на закрытом для прессы совещании руководящего состава армии и флота в Минске указывал на возрастающую военную мощь США, которые втягивают в гонку вооружений не только союзников по НАТО, но и Японию. В таких условиях мы не можем расслабляться, продолжал он, идти на компромиссы с США. Цель США - истощение СССР, чтобы вызвать недовольство наших людей, расшатать наш строй изнутри. Переговоры в Женеве зашли в тупик, и если так будет продолжаться дальше, то мы вынуждены будем пойти на крайние меры, вплоть до разрыва переговоров. Вот так говорил всего несколько дней назад этот лжемиротворец. Мог ли ему верить Запад теперь, мог ли он обольститься тем, что так разыграли этот спектакль. Можно, ли было верить, что мы пойдем на уничтожение снятых с боевого дежурства пусковых установок? Видимо, нет. Скрытно, как нам казалось, 27 самоходных пусковых установок вместе с другими агрегатами комплекса были перевезены по железной дороге и размещены до поры до времени на арсенале. Личный состав девяти дивизионов направлен в свои полки. Были разработаны специальные планы по приведению этих дивизионов в боевую готовность. Коварство и хитрость нашей дипломатии были известны давно, она много раз отрицала очевидное и не стеснялась выдавать невероятное за действительное.
Длительные, вялые, но тяжелые переговоры с трудом завершились подписанием в июле 1991 года Договора об ограничении и сокращении стратегических наступательных вооружений. В ракетных войсках широким фронтом шло снятие с боевого дежурства полков с самоходными пусковыми установками. Для координации усилий, связанных с непрекращающимися переговорами в Женеве и практическими работами по ликвидации вооружений в главкомате была создана специальная группа под руководством И.Д. Сергеева, которая в последствии была преобразована в штатный орган - центр до ликвидации вооружений.
Надо отдать должное, что подписанный перед этим Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности в декабре 1987 года в Вашингтоне, предусматривал довольно радикальные меры. С нашей стороны подлежали уничтожению все ракеты средней дальности СС-20. Хотя эта система хранила существенные недостатки, однако ракетный комплекс СС-20 былгрозным современным оружием и на его базе была создана мощная группировка, как на западе, так и на востоке страны. Дорого, очень дорого обошлось нашему народу это оружие, но ненасытные аппетиты военно- промышленного комплекса продолжали поглощать львиную долю государственного бюджета.
За короткие сроки были сняты три ракетных дивизии с устаревшими ракетами Р-12, началась энергичная ликвидация вооружения тринадцати дивизий с самоходными пусковыми установками СС-20.
Нельзя отрицать смелости нашего руководства, которое, практически все еще находясь в плену холодной войны с НАТО, пошло на такое значительное сокращение стратегических ядерных сил. Немаловажную роль в этом сыграло то, что США имели в Европе значительную группировку ракет средней дальности «Першинг-2». Эти ракеты, обладая минимальным подлетным временем, представляли немалую угрозу, особенно в случае внезапного их применения в первом ядерном ударе, что имело бы катастрофические последствия, ибо в первые же минуты без управления оказались бы не только наши ядерные силы, но и вся страна, ощутимо снизился бы наш ядерный потенциал, существенно оказались бы нарушенными экономика, транспорт, связь и др. Они пошли на их снятие при условии ликвидации с нашей стороны всех ракет СС-20. Мы вынуждены были принять это тяжелое условие.
Войска получили несвойственную для них задачу - ликвидация вооружения. Предстояло уничтожать твердотопливные ракеты, пусковые установки, унифицировать или полностью демонтировать головные ядерные части. Главком и Главный штаб питали надежду, что разработка технологии уничтожения вооружения, да и сами работы будут возложены на оборонную промышленность. Однако в Центральном комитете партии и в правительстве решили по-другому. Весь объем этих работ был отнесен за счет войск. Мы сели за разработку широкого плана снятия с боевого дежурства большого количества подразделений, расформирования полков и дивизий и, наконец, ликвидации вооружения. Старые ракеты, такие, как Р-12, уничтожались раньше и в этом войска не испытывали трудностей. Для их ликвидации была избрана ракетная база 50-й ракетной армии, которая находилась в районе станции Лесная в Белоруссии. Технология уничтожения этих ракет была довольно проста: корпус ракеты разрезался на три части.
С твердотопливными ракетами было сложнее. Мы, ракетчики, настаивали на более перспективной технологии, на вымывании дорогостоящего твердого топлива с последующим его использованием для нужд обороны или народного хозяйства. Однако нашим научно-исследовательским институтам разработка подобной технологии оказалась не под силу. Поэтому мы располагали двумя нежелательными методами уничтожения ракет: подорвать их на полигонах или сжечь путем пуска. Оба метода были дорогими и экологически не безопасными. Пробные подрывы пакетов из трех ракет на поли1оне в Капустином Яре показали, что значительные площади подвергались орошению вредными аэрозолями. Но нам все же удалось убедить экологов и местные власти и получить согласие на массовый подрыв таких ракет при условии межведомственного экологического контроля за состоянием природной среды в прилегающих к полигону районах.
Другой метод уничтожения ракет - их пуском - был заблаговременно обсужден на переговорах с американцами и вошел одним из пунктов в меморандум по ликвидации ракет. Однако и в этом варианте препятствием стали вопросы экологии. Руководством страны были утверждены предложения на проведение пусков 72 ракет СС-20 при непосредственном контроле инспекцией США.
Все было до деталей рассчитано, спланировано, но, как уже не в первый раз, - ни слова о социальной стороне дела. Сокращались большие по своему составу дивизий. Естественно, это приводило к массовому высвобождению людей, главным образом, офицеров и прапорщиков. Столь беспре- цендентное сокращение невольно сопровождалось недовольством, ропотом людей. Особенно остро это ощущалось в старых дивизиях, на вооружении которых оставались устаревшие ракеты Р-12. В таких дивизиях, размещенных в западных районах страны (Калининградская область, Литва, Остров Псковской области, Эстония и др.) увольнялись офицеры, прослужившие 15-20 лет, лучшие специалисты ракетного дела. Не имея других специальностей, они были брошены в тех городках, где дислоцировались их части. Это они и их семьи сегодня стали теми национальными меньшинствами в суверенных государствах Прибалтики, лишенные гражданства и элементарных прав. Это на их плечах создавались ракетные войска на западе страны, это они также, как и мы, без нашего согласии были направлены вовноеэьформируемые полки, дивизионы, это они безропотно несли боевое дежурство в течении 20-25 лет, отдав на это лучшие годы своей жизни.
Очень горько слышать о тех притеснениях, которым они подвергаются со стороны националистических сил этих стран. Горькая судьба и злая воля властей принудили оставаться их в бывших советских республиках. Туда они попали по приказу, по приказу свыше их уволили из рядов армии. Офицеры-ракетчики оказались менее счастливыми, чем те, кто служил в Германии и были выведены оттуда. Они оказались проклятыми, родина от них отвернулась, а сами они стали игрушкой различного рода политиков.
В конце 70-х годов командование 50-й ракетной армии в лице ее командующего К.В. Герчика, начальника политотдела И.И. Куринного неоднократно обращались в военный совет ракетных войск, непосредственно к главкому В.Ф. Толубко с просьбами о развертывании ракетной дивизии в Каунасе на базе нового ракетного комплекса СС-20. Бесспорно, они были правы в том, что полки этой дивизии размещались в добротных военных городках, все офицеры и прапорщики были обеспечены жильем.
Однако уже тогда мы понимали, что с таким оружием в республики Прибалтики соваться крайне нежелательно. При этом мы исходили не только из того, что в этом случае полевые боевые позиции полков примыкали бы к внешним границам, к морскому побережью, но и той социальной средой в этих районах, не везде доброжелательным отношением вообще к армии со стороны местного населения. Надо отдать должное прозорливости В.Ф. Толубко, который убедил высшее военное руководство в нежелательности размещения нового комплекса в этих местах.
События, которые произошли в 1991 году воочию подтвердили наше предвидение. В противном случае мы могли бы сейчас иметь еще несколько стран, располагающих ядерным оружием.
Я говорил, что наша сторона, мягко говоря, не всегда проявляла порядочность и добросовестность в ходе переговоров и выполнения процедур по ликвидации вооружений.
Постоянно искусственно создавалась видимость сложности переговоров, значительных с нашей стороны компромиссов, уступок. Вместе с тем в оборонных отраслях промышленности разрабатывалась и поставлялись в армию новые дорогостоящие виды техники и вооружения. Зеленый свет для серийного производства получил новый ракетный комплекс железнодорожного базирования с мощной ракетой СС-24, способной нести ядерный заряд с десятью боеголовками. Сам по себе это был очень дорогостоящий ракетный комплекс, для его эксплуатации, боевого дежурства необходимо было провести на всех основных магистралях страны значительный объем по модернизации путей, по строительству специальных мест для его стоянок. Эти затраты не учитывались, более того, даже правительство не всегда было информировано об этом. Подтверждением этому припоминается один эпизод. Главком ракетных войск В.Ф. Толубко как-то возвратился с очередной коллегии министерства обороны и вызвал к себе непосредственных исполнителей планов развития ракетных войск по подвижным комплексам. Как всегда в таких случаях, он довольно подробно информировал присутствующих генералов о решениях, принятых на коллегии, о негативной реакции министра обороны Д.Ф. Устинова на медленные темпы развертывания железнодорожного комплекса. И тут же с нескрываемым возмущением сказал в адрес министра обороны: «Как же можно руководить,будучи так не осведомленным! Устинов до сих пор не знал что в тех районах, где предполагается боевое патрулирование железнодорожного комплекса, из-за его тяжеловесности требуется капитальное усиление путей». Причем, это тянет за собою не только значительные материальные затраты, но и увеличение сроков подготовки для введения в строй этого комплекса. Вопиющая некомпетентность нашего руководства, тоталитарной системы, когда основные решения по экономике, обороне, культуре и вообще по всем вопросам жизни страны, неминуемо привела бы к тому, что мы получили в 1991-м. Подобные факты не были единичными. Народные средства рекой лились в бездонную бочку оборонки, бесконтрольно расходовались, пожирались бесчисленным количеством конструкторских, научно-исследо- вательских организаций, оборонными ведомствами и громадным управленческим аппаратом.
По установившейся схеме после утверждения тактико-технических требований для разработки нового вида оружия и определения основных сроков разработки, различного рода испытаний, до серийного производства, готовилось постановление ЦК КПСС и правительства и после этого разрабатывались технико-экономические обоснования для определения сметы. Казалось, при такой схеме должны учитываться требования и заказчиков, т.е. военных и промышленности. Но на деле было далеко не так. Все решенияи проекты руководящих документов рождались в лабиринтах оборонных министерств и научно-производственных объединений. Военным, при этом отводилась второстепенная роль. Оборонка буквально купалась в щедрых ассигнованиях. Как правило, на завершающем этапе разработки оружия запрашивались дополнительные средства, которые немедленно выделялись в полном объеме. И при этом ЦК КПСС и правительство очень скупо выделяли средства на социальные нужды войск. Буквально авральным способом строились стартовые площадки, осваивались новые районы базирования ракетных дивизий, однако жилье для офицеров, прапорщиков, жилые городки для солдат и сержантов строились медленно, в последнюю очередь.
В начале 80-х годов все дивизии на западе страны были до отказа забиты оружием нового ракетного комплекса, в то время как промышленность по выпуску его вышла на полную свою мощь. В головах верхов рождается идея размещения этого комплекса на Урале и в Сибири. Войска снова втягивались в сложные условия. В какой-то степени это было сравнимо с первыми годами развертывания ракетных войск, с той же неразберихой, необустро- енностью недовольством офицеров.
Оружие стало широким потоком поступать на восток, интенсивно осваивались новые районы. Обрели как бы «второе» дыхание старые дивизии на Урале, в Нижнем Тагиле, в Юрье под Кировым. Готовились старые ракетные базы, осваивались новые по всей Сибири. Новым оружием обзавелись дивизии, размещенные в Новосибирске, Чите. Но для той группировки, которую задумали, этих районов было мало. И тогда пошли на явно ошибочный, более того бездарный, шаг. При наличии громадного количества обустроенных ракетных баз, было принято решение начать строительство новых, на неосвоенных землях. Так нами были избраны новые места в районах Барнаула, Канска, Иркутска. Окончательный выбор того или иного места базирования не всегда, а точнее реже всего диктовался соображениями военного, экономического и тем более социального характера. Помнится, мы усиленно разрабатывали вариант размещения позиционного района дивизии вблизи Абакана, а доводы для того были очень просты: в этом избирательном округе баллотировался наш славный главком В.Ф. Толубко. Но когда ему предложили то же делать в Красноярском крае и там же избрали депутатом в Верховный Совет, дивизия была размещена в Канске в этом же крае. Были и другие мотивы, чисто волевые. Так было с районом для размещения ракетной дивизии, которая до этого дислоцировалась в Орджоникидзе, имея свои боевые позиции, в том числе и шахтные для ракет средней дальности Р-12, Р-14 в Северной Осетии, Адыгее, Чечне и Дагестане.
Перед этим мы проводили неоднократные рекогносцировки, тщательно и всесторонне изучали положительные стороны и недостатки того или иного предложения. С особым вниманием мы относились к выбору места основной базы дивизии, где должноразместиться жилье офицеров, магазины ивсе, что относится, как мы тогда называли, к соцкультбыту. После длительных дискуссий, препирательств с Генштабом мы выбрали вариант, когда наш жилой городок вписывался в пределы города Барнаула, а полки размещались по обоим берегам реки Оби. Утрясли все вопросы с местными властями, получили одобрение со стороны руководства ракетных войск. Оставалось одно - передать наши замыслы в проектный институт для претворения их в техническую и строительную документацию.
Каково же было наше удивление, переросшее в открытое возмущение, когда В.Ф. Толубко с подачи командующего армией В.М. Егорова и с согласия крайкома партии перенес основной городок дивизии в лес, на удалении от города на 30 километров. Любому, даже неосведомленному человеку, было видно, насколько абсурдным было это решение. Возрастали резко затраты на строительство, главным образом, за счет создания новых коммуникаций, инженерных сетей. Офицерские семьи лишались возможности при переезде пользоваться удобствами города - школами, культурой и даже такой прозаической, на первый взгляд, услугой, как частные квартиры, учитывая, что первые два-три года жилья офицерам строить не будут.
В последствии и сам В.Ф. Толубко понял, что он был введен в заблуждение. С первых же дней, когда встал вопрос переезда дивизии на новое место, вылезли все мыслимые и немыслимые трудности. Прежде всего пришлось столкнуться с отказом офицеров, имеющих квартиры в Майкопе, Орджоникидзе, Махачаяе. Конечно, это был не прямой отказ самих офицеров, буквально взбунтовались их семьи. И надо было их понимать, они должны были бросать обжитые места и ехать в чистое поле. Даже ссыльных за ка- кие-то провинности размещали в селах, городах. В.Ф. Толубко добился выделения специальных вагонов с удобствами. В составе эшелонов везли коров, чтобы поить свежим молоком малых детей. Но жены офицеров, как- будто сговорились, оставались неумолимы. Многие так и не поехали. Все трудности были впереди.
Хотя для городка было определено красивое место на берегу большой реки, но все это было по сибирским меркам. Густой лес хорош для туризма и партизанской войны. А пока солдат и офицеров пришлось размещать в землянках. Никаких удобств, условия ГУЛАГа, с той разницей, что в нем пребывали не преступники, а защитники родины, воины-ракетчики, представители элитного вида вооруженных сил страны. Люди месяцами не раздевались, забыли, что такое баня. Через некоторое время солдаты завшивели, нависла угроза эпидемии.
Строительство шло полным ходом, но строились стартовые площадки, подъездные дороги к ним. Уже пошли первые эшелоны с оружием, его где- то надо было размещать, более того, - ставить на боевое дежурство. Вялое строительство жилья велось военными строителями. Кто сталкивался в соосвремясэтим видомвойск, кроме жалости к ним, позора существующего режима, другого чувства испытывать не могли. Солдаты, призванные в основном из среднеазиатских республик, не знающие сибирского мороза, в лучшем случае уходили с рабочих мест, грелись у костров, в худшем - просто замерзали на холоде.
В таких условиях боевой дух людей резко сдавал. Теперь уже не срабатывали стереотипы пропаганды и агитации, мало кто понимал, что все, что происходит, связано с растущей угрозой со стороны США и НАТО. О том, что происходило в дивизии, верхи не информировались. В Генштаб, министру обороны, в ЦК партии шли бодрые доклады о постановке на боевое дежурство все новых и новых ракетных полков. Такая картина была типичной и для других дивизий - в восточных районах страны.
Все это было чуть раньше. Не завершив до конца вооружения всех дивизий, мы стали его уничтожать. Теперь пошел обратный поток, полки и дивизионы снимались с боевого дежурства: их оружие подлежало ликвидации. Мы были «верны» принятым договоренностям и тщательно старались это показать другой стороне. Но на деле все обстояло далеко не так. По секретнейшим командам сверху мы усиленно ищем лазейки, чтобы скрыть истинное количество вооружения, подлежащего уничтожению, всякие пути скрытого размещения оружия. Одним из подтверждений этого может быть проведение засекреченной экспедиции из представителей правительства и военных по поиску возможных мест для скрытного хранения ракетных комплексов, подлежащих ликвидации в соответствии с договором.
Перед этим с такой же целью работала группа офицеров и генералов ракетных войск стратегического назначения. Тщательно были изучены условия в рудниках и шахтах Джезказгана, Соликамска, Березняков, Солигорс- ка, соляные выработки на Волге и др. Вывод оказался обнадеживающим. В целом ряде этих и других мест можно было надежно укрыть крупногабаритную технику. В некоторых таких выработках сохранялась постоянной температура и влажность, что для нас было очень важным. В этом случае значительно сокращаются расходы на создание специальных систем по поддержанию этих параметров.
Оставалось одно узкое место, которое может свести на нет все усилия, при осуществлении этой затеи. Как сохранить в тайне факт переброски по железной дороге, а тем более воздушным путем, большого количества крупногабаритной, с явными признаками армейской принадлежности, техники, ее разгрузки и доставки своим ходом в места хранения. Такие опасения были высказаны в Генштабе и министру обороны. Но, я так думаю, выше наш доклад не пошел. Идея была запущена, в высших эшелонах власти она обрела сторонников, зависело окончательное решение от одного лица, от генсека.
В мае 1983 года мы получили команду на проведение рекогносцировкиэтих местнаболее высоком уровне. Решением правительства была создана комиссия из представителей Госплана, Генштаба и ракетных войск. Возглавить эту комиссию было приказано заместителю главкома Ю.А. Яшину, его заместителями были назначены генерал Облачев К.А. из Госплана и я - от Главного штаба. Вся наша работа проходила под ««легендой»». Мы были обеспечены удостоверениями личности работников Госплана и имели предписания во все органы власти якобы для определения мест хранения стратегических резервов страны, сырья и материальных средств. Истинные цели своей поездки мы не имели права раскрывать на местах никаким властям, вплоть до первых секретарей обкомов. В общем, вся наша работа была окутана строжайшим секретом. Вместе с тем на местах были получены указания оказывать нам всемерную помощь и не чинить препятствий.
Началом рекогносцировки мы избрали Куйбышев, куда добрались самолетом. Здесь нас привлекали Жигулевские горы, изобилующие меловыми выработками. Базой для работы был избран небольшой городок на правом берегу Волги. С давних времен в этих местах добывалось сырье, из которого вырабатывалась известь. В последние годы хозяином этих выработок был жигулевский известковый завод «Богатырь».
Красивейшие горы с завораживающим видом на охватывающую их дугу Волги. Говорят, что они особенно прекрасны именно в эту весеннюю майскую пору. Склоны гор, а дальше берега реки покрыты яркой зеленью.
Но так было лишь га первый взгляд, пока не увидишь отдельных деревьев, одиноких кустов, пека не обратишь внимания на то, что у тебя под ногами.
И только вглядевшись в детали, мы увидели другую картину, картину варварства, дикости человека по отношению к природе, ее красотам. Развороченные склоны гор зияющие полуобвалившиеся провалы, черные дыры, ведущие в подземелье. Все это как-то зловеще выглядело на фоне яркого солнца и молодой зеленой листвы. Во всем следы безжалостной, жадной человеческой руки.
Когда мы поинтересовались у одного из местных руководителей, какие же затраты несет производство по рекультивации нарушенной природы, то наткнулись на его удивленный, недоуменный взгляд. С давних пор, по крайней мере, насколью это помнят сопровождающие нас люди, никто и никогда не занимался восстановлением нарушенных красот. Сверху была единственная команда: «Давай!». Годы шли, и это бессмысленное «давай» сделало свое дело.
Вполне понятно, что нас интересовала не нарушенная экология, нас интересовали места, гдэ можно спрятать ракеты и пусковые установки. Несмотря на бесчисленное количество проемов, провалов, дыр нужного для себя мы ничего не нашл*. Вплоть до поселка Ширяево выпирали гнусные картины глумления и насилия над природой.
Теплоходом начальника Волжского речного пароходства мы возвратились в Куйбышев и шифром представили свой первый доклад в Москву. Получили команду продолжать поездку. Самолетом вылетели в Казань, а оттуда обкомовским катером добрались до Камского Устья. Волга и здесь сохраняет свою величественность, широкая, несет массы воды. Но в глаза сразу же бросается другое. Волга напоминает громадную автотрассу, по которой плывут, снуют бесчисленные полчища различных судов. Медленно проходят баржи, с музыкой проплывают белые красавцы-теплоходы, снуют трудяги-катера и всякие другие суденышки. Но сама река безжизненна, плывет мусор, громадные масляные пятна, нигде не видно всплеска рыб. Одним словом, то хе варварство, что и на Жигулях. Мы способны только гадить, вредить, издеваться над своей прекрасной страной. Сумели же мы превратить великуо русскую реку, воспетую народом с древних лет, в сточную канаву.
У причала в Камском Устье суетятся, пыхтят, пытаются пришвартоваться несколько суденыиек. Крик, мат, никто никому уступать не хочет.
Наш мощный катер легко прошел между двух фелюг, и нас пригласили на причал. Причал напоминает свалку мусора. Невдалеке черный провал на почти отвесном вьсоком берегу реки. Сплошным потоком по двум направлениям из глубины провала и обратно в нашу сторону ползут тракторы, большегрузные маиины. Никаких дорожных знаков и, видимо, никаких правил. Проезжает первым проворный, смелый, нахальный. Здесь управляетзакон силы. Что-то похожее приходилось видеть, то ли в войну на перепра. вах, то ли в кино, кажется фильм «Адские водители». Вот в таком адском по токе оказались мы, члены правительственной комиссии.
Нас никто не встречал. В одежде, явно не рабочей, с озабоченными лица, ми большой группой мы двинулись в сторону провала. Как нам объяснили управление рудника располагалось где-то вверху, в пяти километрах отсюда. Решили начать осмотр без провожатых, о чем потом сильно пожалели С первых шагов внутри выработки мы поняли, что нашли то, что искали. Это был Камско-Устьинский гипсовый, рудник. Во внутрь рудника вела широ- кая, двухполосная, хорошо накатанная дорога. Через несколько метров до- рога разделилась на несколько направлений, которые, в свою очередь, вновь и вновь делились на бесчисленное количество новых ответвлений. Где-то вверху вдоль дороги тускло горели фонари. Создавалась картина ка» кой-то грандиозности, бесконечности этого сооружения,
Некоторые ответвления дорог заканчивались тупиками, при чем каждый тупик представлял собою громадную залу.
Так мы самостоятельно, без провожатых, ходили больше часа. Появились сомнения, что мы не туда идем, машин не видно, исчезли всякие звуки. Но в это время подъехала целая кавалькада легковых машин и к нам подошло руководство рудника. Теперь уже на машинах и с провожатыми мы кружили по катакомбам рудника около шести часов. Только к вечеру мы выбрались с другой стороны, вдали от пристани.
Сухие гипсовые выработки без помех для производства способны были вместить всю крупногабаритную технику не менее, чем трех ракетных полков. Мы оценили и то, что рудник имел хорошие подъезды по железной, шоссейной дорогам, а также водный.
Довольные, мы возвратились в Казань и после предварительного доклада получили приказ выехать в Москву. Дело сделано, выбор места для припрятывания нескольких ракетных комплексов, подлежащих ликвидации, завер- шился успешно. Об этом наш доклад был направлен в самые высокие инстанции, в том числе и политбюро.
Пришел по договору срок ликвидации ракет и пусковых установок сред* ней дальности,втом числе самых последних СС-20, но горячие головы продолжали вынашивать пресловутую идею обмана американцев. И только, когда с нашей стороны и со стороны США стала активно работать инспекция и по мере усилениявстране «ветра перемен», очередная нашаавантюра была отодвинута и возобладал здравый смысл.
Говорят, что Россия во все века отличалась беззаконием и этовыдавалосьзасвободолюбиерусских. Этим воспользовалсявсвое время Ленин. НарУ' шить закон, порушить традицию, растоптать принципы морали - все это стало нормойвобществе. Обществом правили не законы, а вожди,больШеруководствовались неписанными, значит, воровскими правилами. Правила власть, которая законы издавала не для себя. Конституция всегда была тОЛЬко ширмой державы.
Известно, что Ленин, критикуя немецкую аккуратность, говорил, что, еслинемцысовершат революцию и решат захватить вокзал, то сначала купят пе- ронные билеты. Видно, к этому комментарии излишни. Немцы законнопослушны. В этом их преимущество перед нами. Мы не признаем законов и неимеемтрадиций. А потому на всякие революции, эксперименты идем бездумно, легко. Не потому ли с нами случилась такая беда. Теория социализма, коммунизма родилась в Германии, а экспериментировать ее стали в России. Получили результат отрицательный, хотя в науке отрицательный - тоже результат. Мы ведь своим экспериментом спасли мир от коммунизма, как в свое время спасли Европу от татаро-монголов, а в двадцатом веке от фашизма.
По другому не могла существовать и армия, как говорят, слепок общества. Всегда были в армии уставы, которые служили основой военного законодательства. Неплохим был устав внутренней службы, регламентирующий взаимоотношения, жизнь и быт военнослужащих. Те, кто отдал армии жизнь, кто прослужил не один десяток лет, могут подтвердить: в редких случаях в частях устав был законом жизни. Легко попирались права солдата, младшего и вообще личности. Униженное положение подчиненного всегда было обычным явлением. В армии укоренилось унизительное правило, когда начальник независимо от его возраста, к своему подчиненному или младшему по званию обращался на «ты» в то время, когда подчиненный отвечал ему на «вы». Особенно это было унизительно, когда в начальники попадал по протекции, молодой, неопытный выскочка.
Особенно это проявилось в ракетных войсках. К 70-м годам повсеместно сложилось так, что, как правило, командир дивизиона был моложе командиров батарей, командиры батарей моложе начальников отделений. В штабах начальники были моложе других работников. Это могло быть оправданным тогда, когда молодой начальник по своим деловым, профессиональным, да и моральным качествам был выше подчиненных. В армейской среде трудно было скрыть бездарность, все были на виду и, конечно, командир ияи начальник должен был подавать пример.
О жизни военных в нашей стране всегда знали очень мало. Армейская сРеда, как и общество, была подвержена тем же нетерпимым слабостям: пР°Цветает коррупция, взяточничество, не говоря о таких застарелых болячках, как протежирование, семейственность, клановость.
Как хорошо трактует устав внутренней службы: при приветствиях руку для ^°жатия первым подает старший. Это правильно, ибо рукопожатие всегда италось знаком уважения, признания равенства, как личности. Это хрис- анский обычай многих народов. В условиях чиновничьей иерархии, неве- тва этот благородный ритуал опошлен, принял унизительные формы.Сколько раз приходилось видеть, когда высокопоставленные военные чину, ши руку младшим подавали, как милость и при этом не всем присутствующим, избирательно. Как же униженно чувствовал тот, кто на глазах у всех был лишен такой милости. И другое, как стыдно было смотреть на сцену, когда старший чин медленно, вальяжно направляет свою руку в сторону какого-нибудь «ничтожества», и как это «ничтожество» согнувшись, трусцой подбегает к царственной особе, хватает двумя руками милостиво сунутую руку начальственной особы. Откуда это, от наших предков или из дворцовых обычаев ханов, фараонов? Думаю, что нет, это все наше, мы, коммунисты в этом превзошли всех.
Видимо, неправомерно было бы утверждать, что в центральный аппарат Ракетных войск стратегического назначения попадали только по протекции. Руководство все же понимало, что кому-то надо работать, делать то, чтобы выглядеть главным, а не просто штабом. Такую работу могли выполнять люди с умом, инициативой, а лучше с талантом. И таких, в главном штабе было немало. Однако руководящие посты занимали люди не с такими качествами, трудно было видеть на таком уровне яркие личности. Это прежде всего были люди из проверенной номенклатуры, немалую роль отводилась личной преданности, умению встретить и проводить соответствующим образом. Наделенный практически всей полнотой власти над своими подчиненными, такой начальник не особо считался с мнением нижестоящих, тем более с их личным достоинством, честью. Грубость и самодурство не было редкостью. Среди начальников этого уровня считалось модным казаться проще, доступнее, а значит грубее. Разговор, как правило, умащивался отборным матом. Оскорбление, брошенное как бы в шутку, всегда ранило младшего, ибо он не мог ответить тем же.
Хотя много трубилось о заботе, внимании к людям. Но на деле командир или начальник были очень далеки от интересов, нужд подчиненных. Близость начальника к подчиненным не ценилась, не только дружеские, но и приятельские отношения между офицерами, генералами, находящимися на разных ступенях чиновничьей лестницы, были не приняты. Вообще считалось, что начальник для подчиненных должен быть всегда загадкой, он всегда должен внушать страх. А снизу его должно было окружать раболепие, подхалимство, низкопоклонство. Многие традиции партии переносились в общество, армию в том числе. Распространенное слово «товарищ» в партийной, армейской среде, превратилось в свист хлыста, к нему прибегали в тех случаях, когда в крике старшего особо подчеркивалось подчиненное положение того, кому бросались эти слова: «Товарищ майор», «Товариш сержант» и пр. В таких случаях подчиненный далек был от товарищеского понимания этих слов.
Существование партийной верхушки на любом уровне, как и военного руководства, всегда за семью печатями. Мнение и позиция руководства покрыты тайной. В областном масштабе вся атмосфера пропитана таинственностьюзамысловидел первого секретаря, а у нас в армейском - командующего армией. Создается видимость больших дел, большой загруженности, туманность вреакции на происходящее. Таинственность во всем. Онавозвеличивает,поддерживает страх. Внешняя видимость, а суть же другая:лицемерие,двуличие, пустота, никаких замысловиидей.
Мне так кажется, что военный бюрократизм сильнее, изощреннее гражданского. У нас всесилие аппарата на виду, он всемогущ. Латинское слово «аппарат» в переводе на русский означает прибор, приспособление для работы. В советское время, в том числе и в армии, это слово обрело новое содержание, это уже не приспособление, а совокупность работников, преданных одному светиле, это уже что-то в виде организации со своими взглядами, мерками и границами. С тех пор пошли гулять такие понятия, как госаппарат, партаппарат, в армейской среде - центральный аппарат Министерства обороны, а ниже пошли скакать армейский, дивизионный, полковой аппарат. Без аппарата нет организации. Сила аппарата в лице его создавшего. Вот здесь круг, как бы замыкается, аппарат опять становится приспособлением. Главный смысл любого аппарата обслуживание первого лица, в армии - командующего, командира, начальника. К сожалению, большинство таких начальников деятельность подчиненного аппарата сводило к обслуживанию своей личности, к поддержанию своего лица. В армии, начиная с полкового звена, укоренилась практика, когда командир перед подчиненными выступает только по бумажке. Нередко это доходило до курьезов, когда выступающий, не ознакомившись накануне с текстом, при его чтении путался, не знал на чем надо ставить акцент и, как результат, представал перед людьми таким, каков он есть в действительности.
Мало я знаю начальников, кто пытался сам писать свое выступление; более того редкостью был тот, кто умел править текст, написанный другим лицом. Ну уж если удалось поправить одну-две фразы, или поставить недостающую запятую, то такой начальник «вправе» считал себя автором такого текста. Нередко приходилось слышать, уже работая в центре, от начальников, неспособных сформулировать толком свое же требование, и не получивших своевременно готового текста, паническое заявление, типа: «Доклада нет, придется писать самому». И тогда на глазах подчиненного демонстративно берет чистый лист бумаги и вверху крупно выводит: «Товарищи!». Далее этого дорогого слова фантазии не хватает. Обычно такие начальники на подчиненных смотрят как на свою вещь, принадлежность. И это при том, что даже не скрывают, или не могут скрыть свою ничтожность. Для него все умные, достойные люди только вверху, отсюда авторитет был только должностной, ложный. О таких начальниках ходили различного рода анекдоты, которые мастерски слагались их же подчиненными.
Взаимоотношения начальника и подчиненного строились не на уважении личности и тем более не на доверии, а на должностной, экономической зависимости. Неограниченное господство старшего над младшим. Единственным местом, где начальник расслаблялся в присутствии подчиненного, а это было в основном в войсках, - парилка. Как уважаемый гость, под обожаемыми взглядами окружающих, начальник становился доступным, демократичным, снисходительным. Его тяжеловесные шутки подхватывались, бесконечно повторялись, они казались особо остроумными.
В застойные годы именно бани стали тем местом, где принимались особо важные решения, в том числе по кадрам. Так повелось, что каждый себя уважающий командир, начиная с полкового, первым делом обустраивал такую баню, не жалея сил и средств, видя вокруг примеры того, как парильный фимиам возносил по служебной лестнице явных бездарностей и открытых блюдолизов. Порок всегда был заразительным, тем более, когда он поощряем и так легко доступен.
Нередко по инициативе таких начальников рождались никчему не обязывающие и ничего не дающие указания, директивы. Тогда со стороны войск можно было слышать что-то подобное этому: «Вот тут в директиве требуют менять стиль мышления, а на что менять не написали,., разъясните, пожалуйста...»
В жизни, а также и в армии, худшие получают право командовать лучшими и лучшие это право признают, хотя и без восторга, безропотно подчиняются. Страх правит в стране, страх правит в армии, если этот страх с годами понемногу и улетучивался, но он продолжал сковывать общество. В армии это был страх за свое положение, семью, детей. Подчиненный зависел от начальника, как раб от хозяина. В армии все более становилось привычным, что компетентность была обратно пропорциональной величиной к занимаемой должности. Особенно это наглядным было в ракетных войсках.
Мне несколько пришлось останавливаться на том, что в брежневские, или как их называют застойные годы, штабы всех уровней были, по сути, превращены в статистические учреждения, в канцелярии при командирах. В те времена, когда армию возглавлял один из клевретов БрежневаA.A.Гречко, было негласное распоряжение, чтобы в войсках воздерживались назначать начальников штабов на должности командиров полков, дивизий и выше. Чем руководствовался министр не известно, но то, что это было больше чем, глупость, сомнений не вызывало. Штабы, как правило, возглавлялись наиболее самостоятельными, творческими и волевыми офицерами.
Начальник штаба времен старой русской армии согласно уставу всегда был первым заместителем командира. Единственно, он в любых условиях владел всей полнотой боевой обстановки, под его руководством вырабатывались предложения для принятия решения командиром, через него и подчиненный штаб командир руководил боем, сражением. Но, видимо, сегодня это не требовалось, нужда была в людях других качеств.
Штабы постепенно превратились в органы примитивной статистики, видимости контроля. Это стало уделом штабов, как тактического, так и оперативного звена. Большая часть усилий штабов уходила на подготовку пространных, пустословных, идеологически заквашенных докладов, выступлений на бесчисленных совещаниях, заседаниях, партийных мероприятиях. Ценились так называемые «писучие» офицеры, умеющие складно написать, многои ни о чем.
Помню, когда я был во главе оперативного отдела штаба армии в Смоленске, на подготовке таких докладов бессменно сидел подполковник ХомяковB.C. Этот офицер в силу своей постоянной «занятости» никогда для работы в войсках не привлекался, в полевых поездках, учениях не участвовал. Его роль сводилась к одному - готовить бесчисленные речи командующего армией. Хомяков к этой специфической работе так приспособился, что мог за короткое время написать доклад на любую тему. Для этого он имел целый набор готовых текстов выступлений на все случаи жизни. При необходимости он ими манипулировал, компоновал в различные комбинации, переписывал другие источники и в указанный срок ложил на стол готовый доклад. Таким образом, командующий всегда имел под рукой «свежий» вариант своей речи. Я должен сказать, что такой офицер считался ценным работником, ибо он в критические минуты высвобождал нескольких офицеров для более нужной работы. В частности, Хомяков бесспорно обладал, если не талантом писателя в полном смысле этого слова, то явными журналистскими наклонностями. Он мог легко украсить «завитушками» любую директиву, постановление и «др», как в те годы было модно, в том числе и в войсках.