загрузка...
 
Книга А. Н. Афанасьева «Поэтические воззрения славян на природу» в оценке отечественной науки
Повернутись до змісту

Книга А. Н. Афанасьева «Поэтические воззрения славян на природу» в оценке отечественной науки

Основные достоинства и недостатки ПВСП верно подметили уже первые рецензенты книги. Особого упоминания заслуживают «разборы» ПВСП, выполненные А. А. Котляревским. Он был близок А. Н. Афанасьеву и в личном плане, и по своим научным взглядам и сумел лучше и полнее, чем другие современники, осмыслить его

исследование.

По мнению А. А. Котляревского, значение ПВСП определяется прежде всего тем материалом, который удалось собрать по крупицам Афанасьеву. «Оценивая труд г-на Афанасьева со стороны полноты русского материала, — писал А. А. Котляревский, — нельзя не признать и не уважить его трудолюбия и совестливого, внимательного отношения к предмету: автор <...> не поскупился трудом собирателя; он заботливо осмотрел и исчерпал не только все важнейшее, но не оставил без внимания и того, что имеет хотя какое-нибудь отношение к предмету; во многих случаях он пользовался и материалом, до сих пор не обнародованным, так что, независимо от других своих достоинств, его сочинение имеет прежде другого — неоспоримые достоинства полного упорядоченного сборника бытовых русских древностей» [Котляревский 1890, с. 263-264].

Впрочем, признание достоинств афанасьевского труда нисколько не мешало Котляревскому видеть и его уязвимые стороны, о чем он и написал вполне откровенно. Наибольшие возражения вызвало у Котляревского то, что Афанасьев «стремится возвесть к мифическому источнику и объяснить как природную метафору все даже мельчайшие частные черты былины...» [там же, с. 295]. По мнению рецензента, это «стремление объяснять с мифической точки зрения все мелкие частности произведений народной поэзии должно признать только увлечением специалиста...» [там же, с. 296].

Наряду с отзывом А. А. Котляревского особый интерес представляют для нас высказывания Ф. И. Буслаева. Последний высоко ценил публикаторскую деятельность Афанасьева; в 1855-1856 гг. он откликнулся сочувственными рецензиями на первый выпуск «Народных русских сказок» (см.: [Баландин 1988а, с. 196, № 51, 52, 54; Афанасьев 1996, с. 527, № 4, 5, 6]). В од-ной из них Буслаев отмечал, что Афанасьев уже известен «русским читателям своими прежними трудами по истории народных поверий и словесности» и его издание «является первым опытом научного объяснения русских народных сказок и изложения их в собственно им принадлежащей форме» [Буслаев 1855в, с. 51]. В статье «Славянские сказки» Буслаев назвал Афанасьева в одном ряду с таким знаменитым издателем фольклора, как Вук Караджич, и констатировал, что «у нас на Руси в последнее время, благодаря деятельности г-на Афанасьева, надлежащим образом приводятся в известность русские народные сказки» [Буслаев 1861а, т. 1, с. 311].

Отзыв о ПВСП Буслаев включил в статью «Сравнительное изучение народного быта и поэзии», которая была написана уже после кончины Афанасьева. Буслаев был знаком с Афанасьевым и безусловно знал о драматических обстоятельствах последних лет его жизни. В связи с этим перед Буслаевым стояла нелегкая задача — высказать свое негативное отношение к концептуальным основам ПВСП и одновременно проявить максимальное уважение к самому Афанасьеву. Буслаев справился с этой задачей с присущим ему тактом.

Заслугу Афанасьева ученый видит в том, что тот «привел в известность и расположил по рубрикам мифологии природы» обильный славяно-русский материал, «который он неутомимо собирал по всевозможным изданиям, из сборников, мелких монографий, из журнальных статей, из губернских ведомостей и из множества других затерянных и забытых источников»: «Самая свежесть и молодость славянской народности легко прилагалась к теории первобытных воззрений ведийского миросозерцания, и автор на этом пути, по самому существу предмета — легко достигал, если не всегда истины, то большой вероятности; впрочем, он не ответчик за теорию и за сравнительные выводы, которые брал открыто и добросовестно из чужих рук, и если увлекался в излишне усердном проведении теории воззрений на природу по таким подробностям быта и верований, которые вовсе не подходят под эту теорию, то и в самых увлечениях только следовал верно за своими западными учителями, со взглядами которых и старался познакомить читателей. Все же то, что лежало на личной ответственности автора, весь этот добросовестный труд в собирании неистощимо богатого славяно-русского материала, составляет существенное и неоспоримое достоинство сочинения, которое, благодаря этому качеству, надолго останется справочною книгой для всякого занимающегося русскою народностью» [Буслаев 18726, с. 691-692].

В статье «Сравнительное изучение народного быта и поэзии» Буслаев критически разбирает идеи А. Куна, В. Шварца и М. Мюллера, на которых многократно ссылается Афанасьев в ПВСП, и указывает на то, что Афанасьев «водворил в нашей ученой литературе» теорию «мифологии природы» В. Шварца [там же, с. 690]. Кстати, само название книги русского ученого почти полностью повторяет название книги В. Шварца «Поэтические воззрения на природу греков, римлян и немцев в их отношении к мифологии» (1864) (см.: [Азадовский 1963, с. 76]).

Между тем концепция В. Шварца, усвоенная А. Н. Афанасьевым и О. Ф. Миллером, вызывала у Буслаева вполне обоснованные возражения. «По теории, объясняющей мифы природой и ее явлениями, все разнообразие эпических сюжетов подводится под немногие рубрики мифологии природы, — иронически констатировал Буслаев. — По этой теории все объясняется легко, просто и наглядно, какое бы событие ни рассказывалось, будь то похищение невесты, единоборство богатырей, подвиги младшего из трех сыновей, спящая царевна и т. п. Все это не иное что, как тепло или холод, свет или тьма, лето или зима, день или ночь, солнце и месяц с звездами, небо и земля, гром и туча с дождем. Где в былине поется о горе, по этой теории разумей не гору, а тучу или облако; если богатырь поражает Горыню, это не богатырь и не Горыня, а молния и туча; если Змий Горынич живет на реке, это не настоящая, земная река, а небесная, то есть дождь, который льется из тучи, и т. п.» [Буслаев 1887, с. 246].

В своей «Истории русской этнографии» А. П. Пыпин дал такую же оценку ПВСП, как А. А. Котляревский и Ф. И. Буслаев. «Исходя из теорий Гримма, Шварца, Макса Мюллера и пр., Афанасьев <...> понимал их с некоторыми преувеличениями, уверенный в непогрешимости своих авторитетов <...> но книга Афанасьева, несмотря на то, остается и, вероятно, еще долго останется драгоценным сборником приведенных в порядок данных, как опыт цельного изложения, какие у нас, к сожалению, слишком редки» [Пыпин 1891, с. 113]. Пыпин констатирует, что «в области русско-славянского мифа» Афанасьев пользуется теми же приемами, какие А. Кун, В. Шварц и М. Мюллер применяли к индийской, греческой и германской мифологии: «У русского исследователя также повторяется эта исключительная наклонность объяснять миф превращениями языка, а его объективную основу находить в небесных явлениях и особенно отыскивать происхождение богов и корень их мифологических историй в буре и грозе, как у Шварца и Куна; далее — та же наклонность во всяком народном представлении о природе видеть готовый миф, когда здесь бывало иногда только одно реальное наблюдение или догадка» [там же, с. 125].

Теория, согласно которой вся мифология «состояла только в перенесении на землю образов явлений природы <...> особенно понравилась нашим исследователям», она «внесла много фантастического произвола в изложение славяно-русской мифологии и много повредила замечательному труду Афанасьева» [там же, с. 117].

Двойственной оценки ПВСП — как ценного собрания эмпирических фактов и крайне уязвимого в концептуальном отношении исследования — придерживались позднее и многие другие фольклористы [Соколов 1936, с. XVII, ЬУП; Соколов 1941, с. 56-62; Азадовский 1963, с. 73-85; Баландин 1988а, с. 142-163]. Однако сама направленность критики с течением времени существенно изменилась. То, что современникам представлялось заблуждением Афанасьева, следствием «увлечения специалиста», через несколько десятилетий стали осмыслять как типичное проявление взглядов мифологической школы, причисляя к ней не только Афанасьева, но и его критиков — Ф. И. Буслаева и А. А. Котляревского. Так, например, Ю. М. Соколов утверждал: «В трудах Афанасьева по фольклору „мифологическая" школа нашла в России наиболее полное выражение. Афанасьев не имел столь солидного филологического образования, как Буслаев, и не обладал той научной осторожностью, которая была свойственна последнему. Поэтому ему в значительно большей степени, чем Буслаеву, были свойственны все увлечения в лингвистических и мифологических сближениях, которые приводили многих европейских последователей Гримма к фантастическим выводам» [Соколов 1941, с. 57].

В «Истории русской фольклористики» М. К. Азадовский писал о том, что с методологической стороны труд Афанасьева «является совершенно устаревшим: Афанасьев повторил почти все ошибки мифологов этого периода <...> У него имеются заранее данные схемы мифических представлений, к которым он и подгоняет различные явления народной жизни и поэзии» [Азадовский 1963, с. 82].             ,

Иная, диаметрально противоположная, точка зрения на научное наследие Афанасьева была высказана не так давно Вяч. Вс. Ивановым. В своей статье, симптоматически озаглавленной «О научном ясновидении Афанасьева, сказочника и фольклориста», Вяч. Вс. Иванов рассказал о том, что его отношение к Афанасьеву сформировалось в начале 1960-х гг., когда они «вместе с В. Н. Топоровым занялись славянским язычеством и его отражением в фольклоре» [Иванов 1982, с. 159]. «Здесь впервые для нас открылась верность афанасьевских выводов, — пишет Вяч. Вс. Иванов. — Чем больше мы погружались в фольклорные славянские тексты и чем больше думали о возможных их объяснениях в духе современной науки, тем больше их находили у Афанасьева <...> Афанасьев часто оказывается прав, хотя он не знал многих или даже большинства тех доказательств своей правоты, которыми располагает современная наука <...> Одно перечисление тех его открытий, которые много десятилетий спустя были пере открыты или заново описаны исследователями нашего века, могло бы занять много страниц» [там же].

Особенно любопытно, что эти утверждения исходят от лингвиста, ибо недостаточная компетентность Афанасьева в вопросах истории языка неоднократно отмечалась еще его современниками. Так, например, Ф. И. Буслаев писал, что «г-н Афанасьев много сделал полезного по изданию и собиранию памятников русской народности, но он никогда не претендовал на лингвистическую специальность и сведениями по этому предмету сам пользовался из вторых рук» [Буслаев 1872а, с. 79]. Об отсутствии достаточной лингвистической подготовки у Афанасьева говорили и доброжелательные к нему в целом А. А. Котляревский [Котляревский 1890, с. 291-293, 338-339] и А. А. Потебня [Потебня 1989, с. 517-529].

Вяч. Вс. Иванов прав в том смысле, что некоторые догадки Афанасьева действительно подтверждаются новыми данными о славянских и индоевропейских верованиях и обрядах. Читая ПВСП, подчас неожиданно для себя встречаешь описание таких явлений, о которых Афанасьев вроде бы еще и не должен был знать. Сошлемся в качестве примера на наблюдения Н. И. Толстого. Он отмечает, что Афанасьев «писал о славянских представлениях грозовых облаков быками и коровами, подтверждая их довольно многочисленными примерами славянских, преимущественно русских загадок и материалом из Риг-Веды и санскрита <...> Предвидения Афанасьева оказались точными, но в его время это были действительно предвидения, так как неславянских свидетельств и примеров из славянских загадок, построенных, как и все загадки, в основном на метафорах различного плана, было недостаточно, чтобы предлагать приведенные выше утверждения» [Толстой 1994, с. 3]. Н. И. Толстой сообщает южнославянские материалы, подтверждающие, что такие представления и на самом деле существовали.

Таким образом, само развитие науки XX в. побуждает к тому, чтобы по-новому отнестись к наследию Афанасьева. Было бы предельной исторической несправедливостью сводить содержание его мифологической концепции к «мифологии природы» или лингвистическим ошибкам. В современных работах А. И. Баландина, 3. И. Власовой, Вяч. Вс. Иванова, Б.П.Кирдана, Л.Г.Барага и Н! В. Новикова, Э. В. Померанцевой, А. Л. Налепина, В. П. Аникина, Л.М.Лотман творческое наследие Афанасьева рассматривается в научном, литературном и общественном контексте того времени, с учетом новых данных о славянском фольклоре и мифологии. В своих наблюдениях мы в значительной мере опираемся на разыскания наших предшественников.

Принципиально важно, чтобы оценка научного наследия Афанасьева не основывалась на одних ПВСП, но строилась бы с учетом всего, что было им написано.


 



загрузка...